Даурия - Константин Федорович Седых

вернувшиеся с пустыми руками, завистливо поглядывали на них да переругивались между собой, упрекая друг друга в неумении охотиться. Увидев, что Тимофей и Роман вернулись с добычей, они выбежали встречать их. Никула еще с порога закричал:

– А мы пустые!.. Ни одной косули не своротили. И все из-за Семена…

– Да помолчи ты, холера! – рассердился не на шутку Семен. – Сам промазал, а я виноват.

Никула не унимался.

– Ага, не любо, значит, правду слушать? – хитренько прищурившись, зачастил он скороговоркой. – Ведь ежели бы ты не с подветренной стороны ехал, так мы бы обязательно двух штук уложили. Это уж как пить дать, – и не слушая того, что отвечал ему Семен, он обратился к Тимофею и Роману: – Кто же это из вас отличился?

– Оба. Залпом стреляли, – сказал Тимофей и лукаво поглядел на Романа, который, расседлывая коней, с опаской прислушивался к начавшемуся разговору.

Он пуще всего боялся, чтобы не вздумал Тимофей рассказать, как он чуть было не расплакался над раненой косулей. Но Тимофей и не думал над ним смеяться. И Роман с благодарностью подумал про него: «Молодец, не болтушка. Доведись такое Никуле, так он бы полгода ходил и рассказывал про меня».

После ужина, когда казаки лежали на нарах и курили, Роман спросил Тимофея:

– Ты, дядя Тимофей, скажи: ты за казачество или против? В поселке об этом недавно в каждом доме спорили, друг друга за грудки брали. Даже у нас и то отец с дедом поцапались. Дед наш казак до мозга гостей, а отец, тот своим казачеством не шибко дорожит.

– Я, брат, за то, чтобы казачьего сословия не было, – ни минуты не задумываясь, ответил Тимофей на вопрос Романа. – Казаки такие же люди, как и все, и нечего им на особом положении быть.

– Вот как нагрянут к нам мужики казачью землю делить, – усмехнулся Никула, – так живо переменишься.

– Не переменюсь. Землей с крестьянами мы должны поделиться. Только тогда и можно будет новую жизнь строить.

– А какая она должна быть, эта новая жизнь, с чего вы начинать собираетесь? – спросил, в свою очередь, Семен.

– Начнем с того, что каждый должен своим трудом жить. На богатых спину гнуть никто при советской власти не будет. Эта власть и батраков и бедноту начнет в люди выводить.

– Ну, брат, всех бедняков в люди вывести нелегко. Как же думают это делать? – опять спросил Семен.

– Конечно, в один год с этим не справишься, – согласился Тимофей. – Тут и поработать, да, может быть, и повоевать придется с разной сволочью вроде этого самозваного атамана Семенова.

– Об этом-то и вся думка, брат.

– Всыпем этим атаманам так, что забудут, как их звать-величать. Мы им уже на фронте показали, что такое советская власть, – продолжал Тимофей. – А свою политику мы будем проводить, не считаясь с тем, что она, может, кому-нибудь не понравится. Первым делом совдеп из станичного общественного амбара всем беднякам семенную ссуду даст. И даст ее без всякой платы. А для бедных казачьих вдов и сирот общественные запашки будем устраивать. Богачей на эти запашки, если придется, силой заставим ехать. Пусть и они для народа поработают.

– Нет, с ними так не выйдет. Тут они скорее всего за шашки возьмутся.

– Ну, тогда пусть на себя пеняют. Мы их в порошок сотрем.

Роман слушал Тимофея, и хотелось ему иметь в своей жизни такую же большую и определенную цель. Жить не так, как трава растет, а как живут люди, чьи мысли стали для Тимофея его мыслями и стремлениями. И тут Роман вспомнил про своего дядю Василия, и яснее представился ему загадочный облик этого человека.

Помолчав, он сказал Тимофею:

– Лежу вот и думаю: что бы сказал сейчас дядя Василий?

– О, тот бы сказал, он не с мое знает. Это, брат, большевик настоящий, – весело отозвался Тимофей, – я бы и сам хотел его послушать, уму-разуму поучиться.

На охоте пробыли казаки полторы недели. За это время Тимофей и Роман успели крепко сдружиться, несмотря на разницу в возрасте. Роману нравилось, что Тимофей смотрит на него, как на равного, что с неизменным уважением отзывается он о дяде Василии. Привязался и Тимофей к Роману. Ему казалось, что Роман чем-то повторяет его собственную молодость, такую недавнюю, но тем не менее ушедшую навсегда. И, глядя на него, разговаривая с ним, Тимофей невольно любовался и лихо начесанным на бровь его чубом, и безотчетным молодечеством, которое так и сквозило во всей фигуре Романа. Как ни странно, но именно случай с косулей заставил Тимофея заинтересоваться им, приглядеться к нему поглубже, а потом и привязаться к нему.

14

Вешнее марево струилось над сопками. В желтой пене плавало высокое солнце. Над березовыми лесами заречья в веселой суматохе кружились стаи белогрудых галок. От их счастливого беспокойного крика стоном стонала даль. На поросших буграх горела бурая прошлогодняя трава. Драгоценка, затопив прибрежные кустарники, подступала к плетням огородов.

В поселке гудел пасхальный звон колоколов. Целые дни напролет принаряженные казачата толпились на колокольне, упоенно трезвонили. Только поздно вечером с боем выпроваживал их оттуда церковный сторож Анисим и, крестясь на бронзовую икону над входом, замыкал обитые крашеной жестью двери.

Широкие прямые улицы были начисто выметены. Во многих местах торчали высокие козлы качелей. На игрищах, радуя глаза шарфами из цветного китайского гаруса, водили хороводы девки. Молодые казаки, щеголявшие в контрабандных хромовых картузах, играли в городки и чехарду, катали бабки, резались в карты на майданах, старики вели на завалинках нескончаемые беседы обо всем, что тревожило и волновало их.

Сергей Ильич послал к Каргину Алешку с запиской, в которой просил его прийти к нему как можно скорее. Каргин приоделся и вышел из дома. Поскрипывая лакированными с рантом сапогами, пошел он по самой середине улицы, раскланиваясь с встречными казаками.

У Чепаловых были гости.

В зале, заставленном цветами и мягкой мебелью, обливаясь белым паром, клокотал пузатый серебряный самовар. На продолговатом столе над аппетитными окороками, над барашками и курочками из свежего сладкого масла возвышались куличи. Они сияли великолепием украшенных сахарными розами белых голов. Сахарные ангелы отдыхали на них.

За столом сидели станичный фельдшер Гусаров, его жена, дьякон Воздвиженский и незнакомый, смотревший исподлобья, смугловатый человек.

Постукивая серебряной чайной ложечкой о блюдце, незнакомец что-то рассказывал. Его жадно слушали.

– А, Елисей Петрович! Проходи, проходи. Заждались мы тебя, – глуховато забубнил Сергей Ильич и, повернувшись к незнакомцу, махнул рукой. – При нем можно. Свой человек… Эх, да вас надо познакомить.

Незнакомец оказался казачьим офицером из Кайластуевского караула