Даурия - Константин Федорович Седых

Роман отошел. А Мурзин повернулся к Федоту:

– Ты что же, Федотка, совсем перекрасился? По-другому теперь поешь? Смотри, не становись поперек дороги. Растопчем, как цыпленка!

– Кто же это такой храбрый? Не ты ли, колченогий?

– А хотя бы и я!

– Да я тебя одним пальцем в землю до ушей вобью!

Этого Мурзин не вынес. Он ударил Федота и крикнул:

– Бей старорежимца!

Фронтовики только этого и ждали. Они окружили Федота, замахали кулаками. Сначала Федот смеялся и шутя отбивал сыпавшиеся со всех сторон удары. Но Лукашка изловчился и так цапнул его за кресты, что оторвал их вместе с добрым куском рубахи. Тогда Федот схватил его за шиворот. Плохо пришлось бы Лукашке, если бы не вцепились в Федота, не повисли на нем прибежавшие на шум Тимофей и Симон Колесников. Тяжело дыша, только таскал он их на себе, как кабан вцепившихся в него собак, но осилить не мог.

– Перестань, Федот, перестань, – уговаривал его Тимофей. – Разве ты не видишь, что они с перепоя буянят?

– Нет, пусти! Передавлю я их всех. За что они меня старорежимцем зовут?

– Спьяна. Какой ты, к черту, старорежимец! Успокойся давай. Мы старорежимцев вместе с тобой бить будем.

– Вот за это люблю!.. – повеселел Федот. – Спасибо тебе, Тимошка… А кресты мне в таком разе не помеха.

– Верю, Федот, верю.

– А раз веришь, пойдем выпьем.

Старики, посмеиваясь, наблюдали за ссорой фронтовиков. Многие из них в душе были недовольны вмешательством Тимофея. Им хотелось, чтобы Федот проучил «краснопузых», как окрестили они фронтовиков. Об этом думали Платон и Епифан Козулин у сторожки, Елисей Каргин, наблюдавший за дракой из окна своего дома, и многие другие. Только Северьян да Семен Забережный были рады появлению Тимофея. Северьян не одобрял поведения фронтовиков и сочувствовал Федоту, но он терпеть не мог драк. А Семен Забережный жалел, что фронтовики умеют пить, да не умеют себя сдерживать. Он сочувствовал им и охотно разговаривал с ними, все стараясь понять, каких перемен нужно ждать теперь в жизни.

Тимофей и Симон увели фронтовиков по домам. Федот пошел надеть другую рубаху. Старики тоже стали расходиться. У качелей остались только парни и девки.

А поздно вечером, когда Тимофей вернулся с игрища и лег спать, его разбудил перепуганный Платон.

– Беда, паря, – сказал он, как только вышел к нему Тимофей на крыльцо.

– Что случилось?

– Федотку убивают!

– Кто?

– Да узнал я двоих, Гавриила и Лукашку. Заявились к нам с винтовками, давай дверь с крючьев срывать. «Подавай, кричат, Федотку, а то растаскаем по бревнышку». Федотка услыхал, выпрыгнул в кухне в окно. Они его заметили, да и давай по нему палить. Три раза стреляли. Только, кажись, убежал он… Как же, паря, так-то? – возмущался Платон. – Перепугали моих ребятишек. Ведь это самое последнее дело – пальбу устраивать. Пуля, она в Федотку-то не угодит, а кого-нибудь со стороны свалит…

Тимофей никак не ожидал этого. И Гавриил, и Лукашка обещали ему больше не связываться с Федотом. А теперь вон на что решились. Нужно было что-то делать. И Тимофей надумал. Заседлав коня, он поскакал в станичный совдеп к Кушаверову. Кушаверов решил, что виновных нужно обезоружить и предать суду. Утром во главе взвода орловских фронтовиков прискакал он в Мунгаловский. Всех, кто гонялся за Федотом, обезоружили, и Кушаверов заявил, что их будут судить по революционным законам. Когда он уехал, обезоруженные пришли к Тимофею.

– Отличились, ребятки? – встретил он их вопросом. – И не стыдно?

Мурзин обреченно махнул рукой:

– Какое там не стыдно… Легче сквозь землю провалиться… И как это Кушаверов так скоро дознался?!

– Я к нему ездил.

– Ты? Вот так товарищ! Ну, не ожидали мы от тебя этого, Тимофей.

– Вы советской власти вредите, – строго заговорил с ними Тимофей. – А в таком разе я и отца родного не пожалею. Один дурак порешил двоих, озлобил против нас весь народ. А тут еще вы надумали самосуд устраивать.

– Вино попутало, все оно, окаянное, – согласился Мурзин.

Но Лукашка все еще храбрился, не видя ничего особенного в своем поступке. Он принялся кричать на Тимофея:

– И ты перекрасился? Тебе Федотка дороже нас сделался? Ну, погоди!..

– Ты меня не пугай, – оборвал его Тимофей. – Тут тебе не шутки. Раз ты становишься поперек нашей власти, пакостишь ей, тут жалости быть не может.

– Ничего я не пакостил!

– Не пакостил?.. Да вы такого опять переполоху наделали, что теперь весь поселок от нас отшатнется. Федотка нам не враг. Просто парню жалко со своими крестами вдруг расстаться. Только все равно не сейчас, так потом расстанется. У него теперь ум за разум зашел, голова закружилась. А вы убивать его вздумали. Не там вы врагов видите.

Лукашка сдал. Он более спокойно проговорил:

– Так-то оно так, а зачем же у нас оружие отобрали? Не имеют они на это прав. Мы жаловаться поедем. Чем мы теперь при случае буржуев бить будем? Ведь нас теперь голыми руками передавить могут.

– Не об этом теперь забота, – сказал Мурзин. – Страшно делается, как подумаю, что нас, дураков, своя власть судить будет.

– Это верно. Нас судить, а сволочь всякая над нами смеяться будет. Ух, гады!.. – снова закипятился Лукашка.

– А вы раньше времени голов не вешайте, – утешил их на прощание Тимофей.

16

На качелях с веселой песней качались девки. Ветер с Драгоценки трепал их цветные юбки, платки на плечах и ленточки в косах. Весеннее солнце освещало их счастливые, возбужденные лица, сияло на серебряных запястьях и серьгах. Скрипела, гнулась толстая матка, глухо гудели козлы, а девки бесстрашно раскачивали качели все сильнее. На концах широкой доски, у веревок, стояли самые отчаянные. При взлете они оказывались на мгновение выше матки и широко раскрытыми глазами видели через нее не только ближние сопки, но и площадь, и дома, и улицы, усеянные праздничными группами людей. При щемящих сердце падениях они испуганно вскрикивали, жмурили глаза, но раскачивались все сильнее. Внизу стояли парни и подзадоривали:

– А ну, Ольга, поддай!

– Не сдавай, Манька! Качни их так, чтобы душа в пятки ушла!..

На одном конце доски стояла смуглая, гибкая и стройная девушка в ярко-алой шелковой кофте и полосатом платке. Захлебываясь от ветра, жмуря большие сияющие глаза, не переставая беспричинно смеяться, взлетала она над маткой, распрямлялась, сгибая в коленях тесно сжатые ноги, сильным и резким движением разгоняла качели быстрей и быстрей. На лице ее было выражение такой неуемной радости и подмывающего веселья, что подошедший к качелям Тимофей Косых невольно