Даурия - Константин Федорович Седых

ведро, Герасим увидел на черной и скользкой стене часовни приклеенную хлебным мякишем бумажку величиной с тетрадочную обложку. Расплескивая воду, поставил он ведро на каменную приступку и принялся по складам разбирать на бумажке печатные косые буквы. До конца он не дочитал. Ему сделалось страшно. Он испуганно огляделся по сторонам и с облегчением вытер выступивший на лбу пот. Никто его не видел. Долго не думая, сорвал Герасим бумажку и сунул за пазуху. Лошади еще не напились, но он щелкнул бичом и торопливо погнал их домой.

В сенях на деревянной с резными спинками кровати спал Тимофей, разметав по цветастой наволочке черный чуб. Над кроватью, под самой крышей, висели на перекладинах прошлогодние веники, источая запах сухой листвы, у изголовья стояли винтовка и шашка. Едва Герасим притронулся к одеялу, как Тимофей проснулся, сел и принялся протирать пальцами глаза.

– Гляди, какие штуковины везде налеплены. – Герасим протянул брату бумажку.

Меняясь в лице, пробежал ее Тимофей глазами и спросил, чувствуя, что пересохло в горле:

– Везде, говоришь?

– Чуть не на каждом заплоте. Только когда возвращался с ключа, я это разглядел.

– Срывал бы их к черту!

– А ну их! – отмахнулся Герасим. – Еще подумают, что я налепил. Подальше от них, подальше…

Тимофей оделся и выбежал на улицу, на бегу застегивая воротник гимнастерки. На перекрестке, у одного из заплотов, густо сгрудились казаки. Выше всех на целую голову стоял в толпе в лихо сбитой на самый затылок фуражке Платон Волокитин. Он громко читал семеновское воззвание, водя по нему пальцем. Тимофей тихонько подошел и остановился у Платона за спиной. Многие из казаков сразу же подались прочь от заплота. Епифан Козулин, желая предупредить Платона, украдкой от Тимофея толкнул его в бок, но Платон продолжал читать. Дочитав до конца, он весело сказал:

– Ну, казаки, дождались мы праздника. Теперь краснопузым крышка…

– Разве? – спросил Тимофей.

Платон повернулся и сразу стал ниже ростом. Но, видя сочувствие поредевшей толпы, ободрился и с явной издевкой не сказал, а пропел:

– Вот почитай, почитай… Сразу поверишь.

– Таких бумажек я бы и тебе не советовал читать.

Тимофей быстро подошел к заплоту, сорвал воззвание и стал его рвать.

Платон, скаля зубы, попросил:

– Не рви, лучше дай на раскурку.

Тимофей рассердился, голос его зазвенел от гнева:

– Может, сам налепил, а теперь на раскурку просишь? Ловкач!..

– Что ты, что ты, Тимоха! – не на шутку перепугался Платон. – Да я позже всех сюда пришел. Народ подтвердить может. Не греши, паря, не взводи на меня поклеп. Ведь тут дело нешуточное.

– Если знаешь, что нешуточное, нечего было и горло драть. Вся улица тебя слышала.

– Да я по дурности это, Тимоха, ей-Богу, по дурности.

– Раз по дурности, так не торчи тут. Уходи давай!..

Платон, продолжая оправдываться, повернулся и без оглядки пошел в свою ограду. Следом за ним, хитренько посмеиваясь про себя, стали расходиться и остальные. Старик Лоскутов, проходя мимо Тимофея, спросил:

– Командуешь? Только недолго, однако, вам осталось командовать.

– Это еще посмотрим! – зло прокричал ему Тимофей и побежал в Курлыченскую улицу к своему товарищу Симону Колесникову.

Немного погодя за ворота своей ограды вышел Елисей Каргин. Притворно зевая и потягиваясь, он окинул зорким взглядом оживленную улицу и сел на лавочке у заплота… Чувствовалось, что уселся он тут не зря. Так это и понял Симон Колесников, когда скакал мимо него посмотреть, не осталось ли еще где на заплотах семеновских воззваний. У Симона мгновенно созрела твердая уверенность, что Каргин причастен к этому делу. «Вишь, расселся, гад! Посмеивается, поди, над нами», – решил он и проехал не здороваясь. А Каргин сидел и торжествовал. Пряча в усах довольную усмешку, думал: «Засуетились, голубчики, забегали. Только поздно. Казаки видели и читали. Посмотрим, какой теперь разговор в поселке пойдет».

Скоро к Каргину подошли соседи. Поздоровались, присели рядом. Каргин пожевал кончик уса, не торопясь спросил Прокопа Носкова, бывшего надзирателя, что за гвалт в поселке. Прокоп страшно удивился, что Каргин ничего не знает, и поспешил рассказать:

– Воззвания, паря, кто-то ведь понаклеил. Атаман Семенов зовет большевиков бить. – Прокоп перешел на шепот: – Я одну успел припрятать. Хочешь, покажу? Только не на улице. Пойдем ко мне в избу.

Каргину оставалось только с готовностью согласиться, что он и сделал.

В избе у Прокопа сошлось человек пятнадцать казаков. Были тут Платон, Епифан, Архип Кустов, старик Лоскутов с сыном и другие. Позже появился Никифор Чепалов. Каргин перемигнулся с ним и, почесывая у себя за ухом, начал читать воззвание. Потом, желая прощупать настроение собравшихся, спросил:

– Как думаете, казаки?

Первым отозвался Платон:

– Известно как. Шашку в руки да на коня, и пойдем помогать атаману.

Каргин хотел было похвалить Платона, но решил, что лучше промолчать. Он промычал себе под нос что-то неопределенное и снова уткнулся в воззвание. Это не понравилось Архипу Кустову, который после убийства брата Иннокентия рвал и метал. Он напустился на Каргина:

– Ты чего мычишь, как бык? Ты пограмотнее нас, потолковей. Чем мычать, лучше давай говори, что делать теперь. Тут все свои, бояться нечего… Не пора ли, я думаю, приняться за низовскую сволочь да обезоружить ее?..

– Попробуй обезоружь. Живо будешь там, где Иннокентий, – отозвался от порога Епифан.

Каргин насупился, поглядел исподлобья на Архипа и сказал:

– Ничему ты, Архип, не научился. Все такой же горлан. Не подумаешь, а орешь… Да разве время сейчас подыматься? Семенов еще неизвестно когда будет, далеко он. Вот когда поближе подойдет, тогда можно и нам заварить кашу. Поднимемся в ночь, да и ударим по Нерчинскому Заводу, выведем всех комиссаров под корень. В нашей станице сотни четыре наверняка поднять можно. – Он подался вперед всем своим крепким телом и энергично махнул кулаком: – Только надо это сделать в самый раз. Навалиться и задавить!

– А со своими что делать будем? – спросил Платон Каргина, но ответил ему Архип:

– Не пожалеем, скрутим и их. Раз отказались от казачьего роду-племени – всех изведем.

– Экий ты, Архип, горячка, – поморщился Каргин, словно раскусил гнилой орех. – Всех изводить не за что… Кое-кого плетями уму-разуму поучим – и хватит. А вот таких, как Ганька Мурзин, жалеть, конечно, не будем…

– А Лукашку, а Тимошку Косых? – не унимался Архип.

Но тут вмешался молчавший до этого времени старик Лоскутов:

– Вы послушайте, что я вам скажу. – Он хитро прищурился, топорща свою козлиную бородку. – Елисей вот говорит, что Семенов за горами. А он не за горами, а под носом. – Лоскутов помолчал немного, а потом торопливо выпалил: – В Михайловском семеновцев уже видели…

Все удивленно повернулись