Даурия - Константин Федорович Седых

сводящие. Бегунцы дрожали каждым мускулом, готовые круто, на дыбах, рвануться вперед. Герасим вел в поводу жеребчика, сидя на спокойном карем мерине. Карий все время ласково трогал губами острое, чутко прядающее ухо жеребчика, словно хотел его успокоить. Сидел на жеребчике Кирька, прильнувший к нему, как клещ. Вместо шапки был Кирька повязан розовым шерстяным платком, на ногах у него были только пестрые чулки. Узкие Кирькины плечи заметно вздрагивали. В тот момент, когда Герасим сказал ему: «Не трусь, сынок», – карий, неожиданно оступившись, споткнулся. «Не к добру, однако», – подумал сразу построжавший Герасим и потуже подобрал поводья.

Все ближе и ближе сходились бегунцы. Только собрались было сводящие, зычно гикнув, пустить их из рук, как из-за сопки вылетело несколько троек с колокольцами. Донеслась оттуда залихватская песня казацких гульбищ:

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые, кленовые,

Решетчатые.

Вышла девка-красота

За резные ворота,

Выпускала сокола

Из правого рукава.

Едва подъехала первая тройка, как из кошевы дружно грянули промороженные голоса:

– Здорово, посёльщики!

– Герасим! Брат… Здравствуй!..

Из кошевы ловко прыгнул стройный черноусый казак. На нем была серая каракулевая папаха и длинная с защитными петлицами шинель. Герасима с коня словно ветром сорвало. В бежавшем к нему казаке узнал он брата Тимофея, взятого на службу еще в девятьсот тринадцатом.

– Эка радость, эка радость! – обнимая Тимофея, без конца повторял Герасим, и крупные слезы текли по его щекам.

– Тимофей!.. В крест, в Бога… Тащи брата сюда! – требовали из кошевы.

Краснолицый, в распахнутом полушубке, гигант-батареец извлек откуда-то бутылку и алюминиевую кружку. Потрясая бутылкой над головой, он горланил:

– Не стесняйтесь, посёльщики, подходите… Кум Герасим, да подходи же! Надо же нас с приездом поздравить. И седоков сюда давайте. Выпьют они вина и будут сидеть на бегунцах, как привязанные.

Герасим и донинский казак подошли, стали здороваться со всеми за руку. Только здороваясь с батарейцем, Герасим признал в нем Федота Муратова и не удержался, воскликнул:

– Ну, паря, и чертяка же ты стал! Молодцом, молодцом!.. Ну, за счастливое возвращение!

11

Вечером началась гульба. Давно не гуляли так мунгаловцы. На всех проулках и улицах взмывали в мглистое небо тягучие старинные песни, лихо наигрывали тальянки. А гладкую дорогу звучно секли копыта троек. С гиканьем и стрельбой катала разряженных девок казачья молодежь из конца в конец поселка.

Видимо-невидимо понабилось гостей к Герасиму Косых. Гости уже заполнили горницу и кухню, а с улицы подваливали еще и еще. Из фронтовиков не пришел только Арсений Чепалов. Его не пустил на гулянку Сергей Ильич.

– Своей компанией гулеванить будем! – сказал он Арсению. – Гераська созвал всех рваных и драных, не с руки нам водиться с такими. Да и собралась их такая прорва, что зараз не накормишь. Потом и ложки серебряные от таких гостей прятать надо.

Арсений злобно подумал про отца: «Все такой же хапуга. Удавится за копейку», – но смирился и остался дома.

Герасим и Тимофей угощали гостей ханшином. В горнице на широкой русской печке стояли у них четверти, графины, бутылки. Тускло поблескивал в них вонючий контрабандный ханшин. Никула Лопатин, втираясь в горницу, радостно изрек:

– Мать моя вся в саже!.. Тут не только напиться, впору и утопиться.

– Если таких, как ты, прожорливых не будет, – пошутили от столов.

Гости вели себя степенно, глухо переговаривались.

Фронтовик Никита Клыков, чьи синие, косо поставленные глаза полыхали пронзительным блеском, возбужденно говорил Каргину:

– Мы с этой самой контрой, Елисей Петрович, живо расправились на фронте. Офицеров-корниловцев в два счета перевели. А ехали с фронта всем полком, организованным, значит, порядком. Ну и в Чите кое-кому дали жару. И теперь бы мы, понимаешь, в окопах вшей кормили, кабы не большевики. Им надо спасибо говорить. Умнецкие головы. Главный у них Ленин, а это – всем головам голова. За народ горой стоит и на сто лет вперед все знает и видит.

Каргин покорно поддакивал Клыкову, а самому ему становилось все больше не по себе. Он быстро понял, что Никита – это кипяток, который может смертельно обжечь. «Самое лучшее – быть от него подальше, – решил он про себя. – Как бы это от него отвязаться?», – мучительно раздумывал он и надумал.

– Извините меня, Никита Гаврилович, мне, знаете ли, домой сходить надо. Кони у меня не убраны. Я ненадолго. Мы еще поговорим, Никита Гаврилович, – в самом любезном тоне сказал он и поспешил отойти от опасного собеседника.

К Никите обратился Платон Волокитин:

– Растолкуй-ка ты мне, Гаврилыч, какие они есть, эти большевики. Что – ростом они больше или количеством превышают?

– Большая сила они, народ на ихней стороне, оттого и прозываются так, – ответил Никита.

Польщенный вниманием, с которым прислушивались к его словам почтенные старики, он заговорил громко, самоуверенно:

– Только вот в дороге мы и с большевиками поцапались.

– Да ну?

– Не ну, брат, а да… Они нас, казаков, ненадежными посчитали, обезоружить задумали. Да нас ведь голой рукой не схватишь, колючие мы. Мы, понимаешь ли, целым полком ехали с батареей. Считали мы себя за большевиков, разоружаться и не думали. Никакими нас уговорами пронять не могли.

– Отчего же это?

– Оттого, что быть безоружным нам никак нельзя: вдруг буржуи и белопогонники старые порядки вернуть надумают? Чем их бить будем? Вот и пробивались мы, а оружия не сдали.

За столом напротив Никиты сидел Иннокентий Кустов. Гулять он пошел ради вернувшегося с фронта племяша Ивана Гагарина. Вымочив никлые усы в огуречном рассоле, сидел он, слушая рассказ Никиты, и с трудом ворочал отуманенными глазами. И вдруг, перебив рассказ Никиты, сердито сказал:

– Не то!

– Что «не то»? – удивился Никита.

– Говоришь не то… Хвастаешься, а хвастаться нечем. Плохие вы казаки. Войну провоевали, домой без погон вернулись. Послушались там какого-то Ленина.

– Ты, Кеха, вот что.. ты меня ругай, а Ленина лучше не трогай, – сказал помрачневший Никита и, распаляясь, повысив голос, крикнул: – Не позволю! – и стукнул кулаком по столу.

Если бы смолчал Иннокентий, могло бы все этим и кончиться, но он вздумал посмеяться над Никитой:

– А ты не покрикивай тут, не ерепенься. Не тебе меня учить, голоштанному. Ты ведь казенными штанами грех свой прикрыл, а туда же – я да я.

– Ах, так! – поднялся с лавки Никита. – Значит, голоштанный я? – Злая синева переливалась в его уставленных на Иннокентия глазах, малиновыми пятнами покрылось сухое продолговатое лицо.

– Дядя, дядя, – зашептал Кустову его племянник, фронтовик Иван Гагарин, – не задевай