Даурия - Константин Федорович Седых

– Помнишь, значит, от кого ваш род ведется?

Роман улыбнулся:

– Помню.

Утром Андрей Григорьевич пошел проводить гостя до земской квартиры. Только пришли они туда, как подали лошадей. Политические стали усаживаться в телеге. Рогов крепко пожал Андрею Григорьевичу руку и снова горячо поблагодарил за радушный прием.

– Всегда заезжай, ежели в наших краях бывать придется. Меня в живых не будет, так у сынов дорогим гостем будешь.

– Спасибо, Андрей Григорьевич, спасибо, – сказал Рогов, залезая в телегу.

Ямщик ударил по коням, телега загромыхала по камням мостовой. Андрей Григорьевич снял с головы папаху и, махая ею над головой, крикнул:

– Счастливо доехать!

Рогов, обернувшись, тоже махал ему шапкой.

К Андрею Григорьевичу подошел Сергей Чепалов, криво усмехаясь, спросил:

– Это что за родственничек у тебя завелся?

– Пошел ты к черту! Молод еще, чтобы учить меня! – огрызнулся Андрей Григорьевич. – Я знаю, что делаю.

– Сам себя позоришь, вот что, – продолжал приставать Чепалов.

Тогда Андрей Григорьевич замахнулся на него костылем:

– Уйди, шкуродер, с глаз моих!

Из толпы, сбежавшейся проводить политических, кто-то крикнул:

– Трахни его, дед Андрей! Пусть не вяжется.

– И трахну, видит Бог, трахну, ежели не отстанет!

Сергей Ильич плюнул, выругался и поспешил уйти.

Андрей Григорьевич постоял, поговорил с казаками и тоже направился к дому. Дорогой вспомнил, что не спросил у дяди Гриши – большевик ли его Василий. И, подумав, решил: «Большевик, как пить дать, большевик. Иначе бы они с Григорием Александровичем и друзьями не были».

9

Перед Пасхой Семен Забережный работал на прииске Солонечном. Возвращаясь оттуда, заехал он в Орловскую, где ему нужно было уплатить подушную подать.

В станичном правлении поразила его перемена, происшедшая с писарями. Раньше эти краснорожие, как на подбор, служаки всегда щеголяли в казачьей форме. Они носили ослепительно желтые лампасы на синих штанах, аккуратно подогнанные погоны и фуражки с кокардами на околышах. Теперь же вырядились так, что походили не то на приказчиков, не то на захудалых чиновников уездной управы.

Семен даже руками развел, когда увидел на старшем писаре Мосееве вместо форменной тужурки кургузый пиджак, вместо фуражки – табачного цвета шляпу.

– Что это ты, Мосеев, с собой наделал? – спросил он усмехаясь. – Прежде на генерала походил, а теперь на какого-то хлыща смахиваешь. Только и не хватает, что штанов навыпуск.

Мосеев что-то злобно буркнул в ответ и, схватив какую-то папку, ушел в кабинет станичного казначея. Ответил Семену носатый, с огненно-рыжими волосами писарь Фаддей Пушкарев:

– Не казаки мы больше, Семен, а граждане.

– С каких это пор?

– Да вот уже третий день. Состоялся, брат, в Чите съезд трудящихся Забайкальской области. Какие казаки были на этом съезде и кто посылал их туда – не знаем. А только съезд постановил упразднить казачье звание и уравнять казаков со всеми прочими. Так что скоро у нас вместо станичного будет волостное правление.

– Вот это здорово! – засмеялся Семен. – То-то и потянуло вас шкуру менять.

– Ржешь, а не знаешь, чем это пахнет.

– Чем бы ни пахло, а беды от этого нашему брату не вижу. Для бедноты это – как гора с плеч. Вот если бы еще постановили подати не платить, совсем было бы хорошо.

– Вишь ты, чего захотел! – процедил сквозь зубы Пушкарев. – Теперь, раз ты мужик, втрое больше платить станешь. Привилегии-то кончились. А без мужицких грошей никакая власть не проживет.

Заплатив подать, Семен поехал домой. По дороге, на перевале у кладбища, повстречался он с Елисеем Каргиным. Каргин, выряженный в свою атаманскую форму, спешил зачем-то в станицу верхом на гривастом, с мохнатыми бабками коне.

– Здравствуй, господин атаман! – останавливая своего коня, крикнул Семен Каргину, тая в глазах ехидную усмешку.

– Здорово, здорово, приискатель, – без прежнего дружелюбия откликнулся тот.

– Что же это ты в погонах и лампасах? Атаманство твое, кажется, кончилось. Снимать надо эти отличия.

– С какой это стати?

– С такой, что ты теперь не казак, а мужик.

– Ну, это ты брось. Был казаком и казаком помру.

– Нет, теперь ежели и помрешь, так мужиком, – и Семен, наблюдая, как меняется Каргин в лице, рассказал ему о слышанном в станице.

Каргин выслушал и задрожал от гнева.

– Без нас это решали, без казаков! А мы казацкого звания лишаться не желаем. Потребуем, чтобы новый съезд собрали, и не из кого-нибудь, а из коренных станичников. Ты вот, я вижу, рад, а мне и другим это нож в печенки. И таких-то нас больше.

– Нет, паря, немного таких найдется, которые за свое казацкое звание будут держаться. Босые да голые с радостью от него отрекутся и вас заставят.

– Не заставят. Посмотрим, что еще фронтовики скажут. Никогда они не согласятся на это.

– Поживем – увидим, – сказал Семен и, не прощаясь, поехал прочь.

– Сволочь! – прошипел ему вдогонку Каргин.

С ожесточением ударив нагайкой коня, поскакал он в станицу.

Привезенная Семеном новость разделила мунгаловцев на два лагеря. Старики и богатые казаки почти поголовно стояли за казачество и люто злобствовали на тех, кто, не спросившись их, отказался от казачьего звания. Но беднота встретила это известие без всякого огорчения.

– Давно пора, – говорили они, – казачество нам – лишнее ярмо на шее. Проживем и без него.

Продолжалось это недолго. Вскоре после Пасхи заявилась в Мунгаловский делегация от крестьян деревни Мостовки. Делегацию возглавляли рослый старик с доходившей до пояса белой, как лебединое крыло, бородой и однорукий солдат-инвалид с двумя Георгиевскими крестами на поношенной гимнастерке.

По их просьбе собрались мунгаловцы на сходку, самую многолюдную за все время существования поселка. Пришли на нее даже такие дряхлые старики, как Андрей Григорьевич. Все догадывались, что приехали мостовцы неспроста.

Первым на сходке выступил белобородый мостовский старик. Не спеша, ласковым стариковским голосом сообщил он собравшимся:

– Приехали мы к вам, соседи, с большим делом. Надо бы разрешить его мирно, по-соседски. Сами вы знаете, какая у нас теснота. Теленка, и того некуда выпустить. Сдавили нас со всех сторон казачьи покосы и пашни. Живем мы от этого, не в пример вам, худо. При старом царском прижиме мирились мы с этим, хоть и плакали. А теперь больше терпеть оно не к чему. От своего казацкого звания, дай вам Бог здоровья, вы отказались и порешили быть такими же крестьянами, как и мы.

– От казачества мы не отказывались! Это нас без нас оженили, – перебил его хриплым басом Платон Волокитин, и многие поддержали его.

Старик дал им вволю накричаться и все так