Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Нет, нет, надо идти. Но полчасика у меня есть.

– Веришь, Ксюш, ни днем ни ночью покоя не дают, – пожаловалась она, но в голосе слышалось довольство, мол, без ее мужа и завод – не завод. – Зовут и зовут. Измотали человека.

– Это временно, Наталья. Вот наладим все, как полагается, буду отсыпаться, по грибки ходить. Грибов здесь, Ксения Антиповна, у-у… белые! А сейчас пока что не до них. Завод – в три смены, и все на честном слове держится. Оборудование еще довоенное, так что… – Левенков развел руками, помолчал и вдруг спросил: – От Тимофея ничего нового?

– На прошлой неделе прислал письмо, – сказала Ксюша задумчиво, с расстановкой. – Жив, здоров, у них уже холода начинаются – и ни слова больше.

– Ну да, конечно… Разберутся-таки, поверьте. Без ошибок не бывает даже в самом малом деле. А тут!.. После этого… Захара Довбни должны разобраться. Кстати, Наталья говорила, что его сын у Тимофеевой жены?

– Да, Максик у нее остался.

– Странно жизнь оборачивается, – покачал головой Левенков.

– Он же, никак, племянник ей. Куда ему?

– Да нет, я не о том. Что вы! Просто сама ситуация необычная и, знаете, поучительная. Вдумайтесь только: Захар оклеветал Тимофея, жестоко оклеветал, подло. Враг семье. И эта самая семья кормит и воспитывает его сына – разве не поучительно?

– Тут, Сергей Николаевич, не до поучений. – Ксюша улыбнулась. – Хочешь – не хочешь, а жить надо и за живыми глядеть. Кто ее раскусит, жизнь эту.

– Верно, верно. Жалко, Антип Никанорович не дожил.

– Не дожил… – Она пожала плечами. – Нежданно-негаданно… Не болел, с утра бойким был, поворотливым…

– Устал жить, видимо.

– Как вы сказали? – встрепенулась Ксюша.

– Жить устал, говорю. Со стариками такое случается: организм еще крепкий, на десяток лет хватит, а вот ложатся и умирают. Почему так, не знаю – это дело психиатров. Обычно же в таких случаях говорят: устал жить.

Ксюша задумалась над словами Левенкова. То, что он говорил, походило на правду, только все равно не верилось. Дед Антип – и устал жить! Как-то не увязывалось, не подходило к нему. Она заметила, что уже может совершенно спокойно рассуждать о смерти отца, и с грустью подумала, что все-таки быстро уходит горе, успокаивается боль. Слишком быстро!

– Однако же беспричинно не устают, – произнесла она тихо, как бы про себя.

Они посидели еще маленько, и Левенков засобирался на работу. Ксюша пригласила их «обмывать углы новой хаты» вечером и также заторопилась к себе. Наталья вызвалась ей помочь расставиться, распаковаться. Дела торопили – на раздумья и разговоры не оставалось времени.

3

Утро выдалось пасмурным, неприветливым. Рваные тучи ползли низко над лесом, над поселком, готовые в любую минуту полить и без того сырую землю. Ветер налетал порывами, рябил воду в лужах, гнул верхушки сосен, тоскливо посвистывая над крышами, срывал белые дымки с печных труб и тут же растворял в холодном воздухе.

Онисим Ефимович Челышев зябко поежился, повел плечами, поправляя накинутый по-домашнему пиджак, и, обогнув угол низкого сарайчика, направился в дом. Кончились теплые деньки, не за горами морозы, а вместе с ними и конец сезонных работ на заводе. Поди тогда попляши. Время поджимает, а два гамовочных сарая еще пустуют – не успели насушить кирпича на зиму. Теперь слякоть эта, не разгонишься. Черта с два в этом году дашь полтора плана. Хотя время еще есть…

Раздался заводской гудок – начало смены. Челышев достал карманные часы, отщелкнул крышку. Было без четверти восемь – именно во столько он и распорядился дать гудок. Ничего, не перетрудятся, на раскачку пятнадцать минут, эка важность! Все заводчане жили по гудкам: начинали и заканчивали рабочий день, шли на обед, с обеда, и директор в наиболее напряженные для завода дни увеличивал с помощью гудков самую производительную первую смену, начиная чуть пораньше, кончая попозже, сокращая обеденный перерыв. «На раскачку, – успокаивал он себя. – Им же и польза – больше заработают».

Он резко прихлопнул за собой дверь, стряхнул с плеч пиджак и в одной сорочке прошел в кухню, к умывальнику. Там уже возилась у примуса его жена Степанида. Плиту, конечно, не затопила, только глаза продрала.

– Проснулась? – спросил Челышев хмуро, но достаточно спокойно – ровно настолько, чтобы и показать свое недовольство, и не разозлить жену.

– А ты торопишься! – огрызнулась она.

– Дел много.

– Дел…

Растрепанная, толстая, в измятом цветастом халате до пят, с заспанным оплывшим лицом, Степанида выглядела неприятно. Вчера она снова напилась, и это было главной причиной плохого настроения Челышева. Он поморщился, хмыкнул и молча принялся умываться, искоса поглядывая на жену. Та нервно гремела кастрюлями, подкачивала примус, сновала по кухне, размахивая тяжелыми полами халата, и наконец, не дождавшись упреков, заговорила сама – резко, вызывающе.

– Ну да, опять! Что дальше? И перестань хмыкать… праведник!

– Пойми, Степанида, я же директор завода, – сказал Челышев укоряюще. – Люди-то не слепые! А мне им приказывать, наводить дисциплину.

– Люди… дисциплина… Ну вот что, во-первых, я в таком виде на улице не показываюсь, а во-вторых, плевать хотела! – Она шумно засопела, уперлась руками в бока. – А я что, не человек?

– Так и веди себя!.. – повысил он голос и осекся. Хотел сказать: «по-человечески», но это было бы чересчур. Оскорблять себя Степанида не позволит, да и у него язык не поворачивается.

– Себя бы поберегла.

Она усмехнулась, сняла с примуса сковородку, поставила на огонь чайник и произнесла равнодушно:

– Не для чего. Садись завтракать.

Челышев молча присел к столу, не зная, что сказать, как поступить. Все слова уже были высказаны, все средства испробованы, но ничего не помогало – Степанида опускалась все ниже и ниже, и не было видно тому конца. Он знал, что единственное средство от тоски и горя – работа, но она никогда в жизни не работала, ничего не умела, кроме как быть хорошей хозяйкой, матерью и женой. Теперь Челышев запоздало сожалел, что в молодости не дал ей возможности приобрести какую-нибудь специальность, считая, что для нее и домашних забот хватает, что женское дело глядеть за детьми, что жене руководящего работника вообще не пристало ходить на службу, иначе надо заводить домработницу, чего он не мог позволить в своем доме, – это претило его убеждениям. И действительно, как же он, Челышев, который ненавидел барство еще с гимназической скамьи, прошел закалку подполья, два года каторги, делал, как он любил повторять, революцию, станет нанимать домработницу, эксплуатировать чужой труд. Тогда, в двадцатых-тридцатых годах, он и в мыслях не мог себе