Цареубийцы (1-е марта 1881 года) - Пётр Николаевич Краснов

— Ванька, дьявол, будет тебе бар возить — Государя разорвало на четыре части.

Долго потом вспоминала Вера эти извозчичьи слова. Это и была вся революция! Только это и услышала она от «народа», революционного и дерзкого, за все эти тягостные, печальные и полные леденящего ужаса дни.

Вера вернулась на Невский. По проспекту густой беспорядочной колонной, в кожаных киверах, с красными пиками на бедре проскакали карьером к Зимнему Дворцу казаки.

На Дворцовой площади толпился народ. Пошел редкий, мокрый снег и увеличил печаль хмурого дня.

Вера увидала, как вдруг на сером небе задрожал тихо реявший в воздухе желтый штандарт с черным Государственным орлом и стал медленно опускаться к середине флагштока.

— Флаг… Флаг спущают, — заговорили и толпе. Одна за другой стали обнажаться головы людей. Все истово крестились. Какая-то простая женщина жалостливо и скорбно сказала:

— Кончился наш голубчик… Царство ему небесное… Доконали, злодеи.

И с силой кто-то сзади Веры сказал:

— Какого Государя убили!

Все больше и больше было молившихся людей. Многие становились на колени. Ближе ко дворцу не подпускали казаки, ставшие цепью вокруг площади.

Долго стояла Вера в безмолвной, в неимоверной печали в затихшей толпе…

Ни баррикад… Ни революции — ничего не было. Был один обман. Вера видела глубокое чувство потрясенных людей и видела, как молились горячо и искренно за погибшего Государя народные толпы. Она кругом слышала осуждение злодеев, злобу и презрение к ним…

Только развязный извозчичий голос: «Ванька, дьявол, будет тебе бар возить — Государя разорвало на четыре части» — на мгновение показал ей народное нутро… Но тогда Вера этого не поняла.

— Вот оно как обернулось-то, — сказали подле Веры и толпе, — Царь-Освободитель, Царь-Мученик…

Вера не посмела оглянуться на говорившего, и тот продолжал:

— Это всегда и везде так бывает… Христа, освободившего людей от смерти, распяли. Чем кто больше сделает добра, чем милостивее и величественнее правит, тем скорее ожидает его венец мученика…

Другой ответил:

— Бесы… Подлинные бесы-разрушители, эти чертовы народовольцы…

Еще слышала Вера, как говорили в толпе:

— Господа убили царя. Мстили ему за освобождение крестьян.

— Какого царя!

— И беспременно не обошлось без англичанки.

— Конечно, на ее деньги… Из-за границы руководство злодеями было.

Вобрав в плечи голову, точно ожидая, что ее сейчас ударят или накинут на нее виселичную петлю, шла Вера назад по Невскому.

Темнело. Мартовский день догорал. Фонарщик с лестницей пробегал от фонаря к фонарю, зажигая газ. Непрерывной вереницей тянулись извозчичьи сани, позванивая, катились по рельсам конные кареты. На всех перекрестках стояли конные казаки.

Вера прошла к тому месту, где был взрыв. В народе уже назвали это место «местом преступления». Оно было оцеплено солдатами. Там за солдатской цепью лежали венки и букеты цветов. Священник и певчие готовились служить панихиду. Черная толпа народа стояла безмолвно. Изредка раздавалось чье-нибудь приглушенное всхлипывание.

Тихо реял, падал на землю, мокрый снег. Несказанная печаль и тоска застыли в воздухе.

XXVII

Домой Вера вернулась поздно.

Как всегда, но воскресеньям, у Афиногена Ильича была «пулька». Были Порфирий с женой, Карелин и Гарновский.

В кабинете на ломберном столе по углам горели свечи, щеточки и мелки были разложены, карты распечатаны. Афиноген Ильич, Карелин, Гарновский и Порфирий сидели за картами. В углу за круглым столом графиня Лиля заваривала из самовара чай.

— Где ты пропадала, Вера? — спросил Афиноген Ильич. — И как бледна… Устала?

— Да, дедушка, я очень, очень устала. Я была там. Я почти видела, как все это было, — ответила тихо Вера. — А потом ходила но городу. Все не могла успокоиться. Очень было мне страшно… Что же теперь будет? Революция?

— Все спокойно. Никакой революции не будет, — сказал Карелин. — Трактиры и кабаки закрыты. Все меры приняты.

— Да никакой революции никто и не боится, — сказал Порфирий. — Кабацкий разгул полезно предупредить.

— Да, все спокойно, — подтвердил Гарновский.

— Это спокойствие ужасно, — сказал Порфирий. — Их, этих негодяев, народ должен был разорвать всех до единого. Взяли одного, какого-то Грязнова, оказавшегося Рысаковым. Другой цареубийца, не приходя в сознание, умер в Конюшенном лазарете… Сведется к одному, а их много. Всех надо раскрыть и публично повесить. А тут спокойны. Вот, кто был по-настоящему предан Государю-Мученику, — это его собака Милорд… Представьте, так расстроился, что его паралич схватил, не пережил своего хозяина.

Афиноген Ильич посмотрел на стоявших подле его стула и ожидании чайного сухарика Флика и Флока и сказал:

— Ну, а вы, подлецы, если меня так принесут, что будете делать? Расстроитесь, или нет?

«Подлецы» дружно виляли хвостами и смотрели преданными собачьими глазами в глаза старому генералу.

— Вам сдавать, — сказал Карелин. В кабинете воцарилось молчание. Вера забилась в темный угол, графиня Лиля разливала по стаканам чай, стараясь не шуметь. Слышались отрывистые голоса играющих.

— Два без козырей…

— Три в червях…

— Фу, фу, фу, какая игра-то, — проговорил, отдуваясь, Порфирий. — Во всем рука Господня. Могла быть и конституция. Чего, кажется, хуже… Папа, тебе ходить.

Из своего угла Вера страшными, безумными глазами смотрела на них.

«Вот она — жизнь! — думала она. — Такого Государя убили. А тут «два без козырей», «три в червях!» — да ведь это тоже самое, что — «Ванька, дьявол, будет бар возить Государя разорвало на четыре части»… Нет, никогда и ничем их не прошибешь… Никакими бомбами…»

XXVIII

С раннего утра Вера уходила из дома и бродила по городу. Она все еще ждала — революции.

Петербург принимал обычный вид. Постепенно убирали с перекрестков конных казаков, наряды полиции становились меньше.

4-го марта открыли подкоп на Малой Садовой, там поставили рогатки, и саперы вынимали мину.

8-го марта в печальном и торжественном шествии перенесли тело Государя из Зимнего Дворца в Петропавловский собор, и туда началось паломничество петербургских жителей, чтобы поклониться праху Царя-Мученика.

Дивно прекрасный лежал Государь в гробу. На груди у скрещенных рук стоял небольшой образ Спасителя. Кругом груды цветов и венков и почетная стража в зашитых черным крепом мундирах.

Рано утром Вера шла по Невскому и вдруг увидела Перовскую.

Страшно бледная, с опухшим лицом Перовская шла Вере навстречу. Она обрадовалась Вере.

— Соня, пойдем, поговорим… Так тяжело у меня на сердце.

Они прошли в кофейную Исакова и сели в темном углу.

— Только у меня денег вовсе нет, — сказала Перовская, — и я два дня ничего не ела.

Вера заказала кофе и пирожки, и Перовская, оглянувшись, заговорила:

— Я сама не своя. Ты слышала, может быть,