60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

на песчаный бугор, торчавший среди тысяч гектаров низкорослой сосны, сухого мха, полян, заросших вереском. Вокруг неведомо куда бежали рельсы узкоколейки, серели приземистые, с толстой дерновой крышей казематы. Там и сям видны были рваные желтые ямы, выкопанные неведомой Марфе мрачной силой. Голубев про все это сказал: «Полигон»… Странно: если полигоны такие, как же моиповцы на полигоне служат? Где же здесь служить?

На холме старшина сказал: «Тпрр!» Телега стала. И хорошо: рыжий конек шел бодро, а вот старуха Микулишна что-то совсем приуныла сегодня: она порывисто носила влажными боками; отставленная задняя нога ее дрожала. Марфа хотела подойти к ней, сунуть корку хлеба, но не успела, потому что взглянула вокруг.

Здесь-то все было тихо: здесь пекло солнце, потрескивая, пилотажили в теплом воздухе стрекозы. Но вот на юго-востоке, там, откуда они уехали, там творилось что-то очень плохое. По чистому небу там разошлась огромная чернильно-синяя клякса дыма, со зловещими бурыми подпалинами: таких страшных туч Марфа в жизни не видывала. Туча эта стояла за лесом, медленно вырастая, как чудовищная пирамида. Около нее, рядом и выше, то ныряя в ее мрак, то выныривая, мелькали чуть видные — меньше стрекоз — самолеты. И все время оттуда катился слышный здесь, на горе, протяжный гул, злое, враждебное рычание. Казалось, эта туча живет, то тут, то там она вспучивалась новым пузырем; что-то прорывало ее изнутри могучим клубом, и чернильная синева на миг окрашивалась в тревожный багровый цвет, и даже ноги ощущали доходящую по земле дрожь разрыва.

Голубев бросил Марфе вожжи, вскочил в телеге на ноги и приложил руку козырьком к бровям. Он долго стоял так неподвижно, неслышно шевеля губами, как человек, еще не понимающий, пронесет ли град мимо или… Наконец, резко махнув рукой, он сел.

— Ну что, Голубев, что?

— Лугу сожег, бешеная утроба! — через силу выговорил старшина и вдруг, скривись всем лицом, в первый раз за все время при девушках, выругался так зло и грубо, что Зайка даже пискнула от неожиданности. Марфа совсем перетрусила.

Что было потом? Расскажи, попробуй.

Выбрались на большак, а лучше бы не выбирались. Дорога была забита до отказа: военные машины, телеги, пешие люди, еще неведомо что… Над всем этим стояли клубы сухой едкой пыли, пахло горелым, слышались крики, рокот моторов, скрип…

Их телега стояла на проселке, и лошади со страхом вскидывали головы, так близко проходили, ни на дюйм не сворачивая, борта грузовиков. И Голубев то умолял, то хрипло ругался, стараясь втиснуться сбоку в эту тесно сжатую движением текучую массу, найти в ней хоть малую щель. И у Марфы сердце сжималось от знакомого детского ужаса: так пугалась она, бывало, при трудной посадке в вагон, когда справа и слева двигались большие ноги, и чужие пальто зажимали рот, и становилось ясно: не сядем, и никто ничем не мог помочь… Все погибло! Конец!

Ее вдруг зазнобило, Марфу: тысячи лиц и ни одного, своего, обыкновенного, такого, как в лагере, как в школе, как в полку… Нет ничего на свете страшней и отвратительней отступления!

Ничего бы и не вышло, если бы не Голубев. Стоило одной машине на секунду забуксовать, как он, рванув Микулишну под уздцы, с такой яростью ворвался в общий поток, что остановить его было нечего и думать. Да никто никого не хотел останавливать, только из двери отставшей «эмки» высунулся озадаченный узколицый капитан. «Старшина! Ты — старшина или генерал?» — сердито крикнул он и сейчас же снова скрылся. Марфино сердце заколотилось счастьем: «Попали! Молодец Голубев. Все кончилось: попали!»

Все кончилось? Даже и не начиналось. Началось после этого.

———

На скрытые в кустах и зарослях дороги лужского полигона в тот день хлынуло несколько людских рек: задержавшиеся части, эвакуировавшие район Луги, — с юга; обозы беженцев из-под Гдова, узнавшие, кто в Сябере, кто в Вердуге, что через Лугу уже нельзя пройти с запада… Бесконечный этот поток то катился вперед, то — где-то там, в голове — натыкался на препятствия, о которых ничего не знали в хвосте, и останавливался.

Широко открытыми глазами Марфа, ничего не понимая, смотрела вокруг.

И вдруг ее страшно тряхнуло, в уши ударил до боли звонкий гул. Что-то сверкнуло, что-то завизжало. Ничего не соображая, она вцепилась в тележную грядку…

В следующий миг Микулишна и Рыжий, словно рысаки из старого романа, закусив удила, мчали уже телегу по корням и кочкам сквозь сосняк. Голубев, задыхаясь, рвал на себя вожжи, стараясь ногою не дать фурманке опрокинуться… Вокруг во всех направлениях неслись машины, лошади, люди. Вправо, влево, позади, шипя, горел желтыми языками вереск; кто-то стрелял… Что стрелять? Он выскочил на одну секунду из-за рощи, «мессершмитт», дал очередь зажигательными по обозу, взорвал зарядный ящик и исчез…

Голубеву не остановить бы лошадей; помогла кривая сосенка: ухватилась за переднюю ось. Микулишну было не узнать: вся дрожа, дико озираясь, она плясала на месте, не подпуская людей. Марфа кинулась на помощь и, не добежав, закрыла глаза рукой.

Там был мостик на ручье, в кустах крушины и ольхи, в зарослях желтых ирисов. Возле него, свихнувшись в канаву, свирепым, дымным огнем пылала разбитая «эмка», та самая. Давешний остролицый капитан, крича что-то несообразное, бил пуговкой огнетушителя о настил моста: огнетушитель не работал. А за машиной на канаве, согнувшись, держась обеими руками за живот, сидел мальчик-водитель в гимнастерке и пилотке; мальчик лет девятнадцати, не старше. По его рукам быстро стекало и застывало на песке что-то вроде яркой эмалевой краски, очень красной… Ее становилось все больше, а он, с каждой секундой бледнея, сидел молча и смотрел на можжевеловый куст перед ним. Смотрел так, точно там, за кустом…

Да, Марфа, долго ты не забудешь этого. Ну… Умер, конечно, он, этот мальчик; первый на твоих глазах. Не забываются такие вещи!

———

Нет, Голубев не вернулся на большак. Каким он ни был взрослым и опытным по сравнению с Марфой Хрусталевой — солдатом, старшиной-сверхсрочником! — такое и он тоже видел впервые в жизни. Отступление страшно переворачивает душу.

Голубев не был ни трусом ни героем: хитроватый, себе на уме, исполнительный и честный малый, он растерялся.

Молча он вскочил на телегу и погнал коней в глубь пустыря. Пусть Хрусталева блажит: куда?!

Голубев, закусив губу, не отвечая ни слова, погонял сам не зная куда…

Ему было очень плохо, Голубеву; он даже прикрикнуть по-старшински на Хрусталеву не мог; он же сам еще не понимал, куда везет их. Конечно,