60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Несколько минут майор безмолвно и бездумно лежал грудью на подоконнике, широко и счастливо улыбаясь этому великолепному миру, который, умея жить даже в темноте, умеет и просыпаться с лучами солнца. Потом, надышавшись, он закрыл окошко, затемнился, стал раздеваться и вдруг нащупал в кармане бумажку — тот конверт.

До стола — далеко. Он сел на краешек кровати и жадно разорвал конверт.

Всего несколько слов, несколько строк.

«Товарищ майор! Дорогой друг!

Ты это прочитаешь, когда меня не станет. Мертвый человек не говорит лжи. Я виноват перед тобой и не виноват. Я никому никогда не давал твои чертежи. Но их видели другие глаза: Милица Вересова. Она видела их у меня на столе при мне, а я был глуп совсем: рассказал ей про твою работу. На другой день она приходила без меня, за книгой. Чертежи были открыты. Она долго ждала меня, потом ушла. Я виноват, конечно. Больше ничего сказать не могу. Плохо, что не рассказал тебе всего сразу. Подозревать Милицу? Какое у меня право ее подозревать? Но видела чертеж только она.

Хочешь — простишь меня, хочешь — нет. Предателей в моем роду не было. Письмо тебе передадут, когда я буду убит.

Ной».

Евгений Слепень дочитал до конца, перечел вторично, потом — в третий раз. Милица Вересова? Милица?..

Это было совсем уже непонятно. Это ничего не разъясняло. Зачем ей было портить ему дело? Но он почувствовал вдруг, что последняя тяжесть спадает с его души. Нет, конечно, не Ной был виноват перед ним, а он перед Ноем. И как хорошо, что он прочел это не до полета, а после, теперь!

———

Санитарная дрезина бежала к Ораниенбауму. На носилках рядом лежали Ной Мамулашвили и Андрей Андреевич Вересов, старший лейтенант с «Волны Балтики», легко раненный в плечо и ключицу, но немного контуженный разрывом мины при переходе фронта. Вересов дремал, летчик был без сознания.

Когда же Вересова сняли в Малых Ижорах, ему никто не сказал, с кем вместе эвакуировали его сюда. Мамулашвили спешно увезли дальше.

Глава XXV

Прощай, «Светлое»

День был пятница. Числа Марфа не запомнила: что-то они стали путаться у нее в голове, эти военные числа…

Спать накануне легли в полной темноте: август. Как все последние дни, все вокруг казалось спокойным. Даже слишком спокойным: капризно плакал совенок в липовых ветвях, по рыжему закату долго чертили зигзаги три летучие мышки… Где же тут война?

Девушки перед сном посидели немного на крылечке, тоже как «до этого». Тихо, тепло, все спят; вот только в бывшем изоляторе тускло горит лампочка — там дежурный дремлет у телефона, да рядом на завалинке Голубев, хоть и очень устал за день, еле-еле, чтобы никого не тревожить, перебирает лады своего баяна; его почти не слышно.

Все совсем хорошо; разве только за озером что-то странное творится на небе. Каждые две — три минуты оно озаряется неприятным мертвенно-бледным зеленым отсветом. На несколько мгновений становятся видны верхушки сосен и клубистые, преувеличенно-мрачные облака за ними. Потом с вороватой и болезненной дрожью возвращается темнота. Это — «они». «Их» никто не называет по имени; но это они пускают ракеты там, у Смердей, в Фандерфлите, в Ильже…

Сначала Марфу пугали немецкие ракеты. Потом Голубев сказал: «Ну и что, что пускает? Трусит: разведки нашей боится, партизан; вот и палит почем зря боезапас. Заметь: наши не палят, у нас душа на месте, мы в своем дому…» От этих слов Марфе стало много спокойнее: она так же перестала обращать внимание на подмигивание ракет, как уже разучилась замечать гул канонады на юге, разрывы бомб над вокзалом в Луге, пулеметные очереди за лесом, многое… Странная штука; с одной стороны, научилась различать и кряканье мин и треск автоматов, и вой тяжелых снарядов наверху — никак теперь одно с другим не спутаешь! А в то же время точно всего этого не стало… Это все Голубев!

Голубев вообще… Полезный человек: все знает и про все говорит одинаково, с тем же спокойствием: «Ну и что?»

Сильно бьет фашист? «Ну и что, что бьет? Пущай снаряды по черничнику разбрасывает: не жалко…» Провезли раненых? «Ну и что? По крайности, на поле помирать не оставили: заботу имеем!» Вот только про Зайку он ни разу не сказал: «Ну и что». Почему он так невзлюбил Зайку? Он про нее говорит: «А ну ее, лохматку!» — хотя какая же Зайка «лохматка», рядом с ней, Марфой?

Между тем, когда Марфица, как и в мирное время, умудрилась потерять последнюю свою гребенку и в совершенном ужасе замерла — во что же превратится теперь ее буйная голова? — Голубев не рассердился. Он, правда, сказал довольно остроумно: «Ну и что? Расчески нет, боец лешей шишкой обойдется…», но сутки спустя сунул ей в руки такой гигантский поповский костяной гребень, каких она в жизни не видывала: «На, владай! Кто тебе велел колтун отращивать? По всякой крайности, не я!»

Потом он достал ей защитную пилотку, как раз по голове. Марфа не удержалась, постояла перед пыльным зеркалом в бывшем лагерном вестибюле: ну и вид! Кто это? Боец Хрусталева!.. Ай-яй-яй!

Впрочем, один только Голубев косился на Заю: Зая очень старалась; подполковник и Тихон Васильевич сами признают это. Интендант Рысаков, тот, наоборот, сказал уже ей: «По победоносном завершении войны буду иметь удовольствие навестить вас в вашем гражданском состоянии»; а еще один лейтенант даже читал ей стихи Степана Щипачева… Удивительная эта Зайка… И везет ей! Стихи!

В тот день, вечером, сидя на крыльце, Марфа слушала голубевский баян, думала потихоньку обо всем и еле дотерпела до сна: было уже часов десять. А растолкали ее наутро чуть свет: «Хрусталева! Три креста! Сейчас уходим!» Что? Куда уходим? Почему?

Она выбежала на улицу и ахнула: лагерный двор был пуст, точно тут никогда не было никого; пусто, голо было и в доме… Ни рации под лиственницей, ни грузовиков около ледника, ни мотоциклов, ни столов в комнатах — ничего… Окна распахнуты; на траве старшина связистов Лункевич с тремя людьми торопливо сматывает провод на катушку; грубо обрезанные, жалкие торчат из оконных рам концы…

У самого крыльца, почти на крыльце, двое красноармейцев жгли огромную гору бумаги. Они озабоченно размешивали пепел палками и, похоже, ничуть не боялись поджечь дом… Марфу прошибла дрожь. Хотела сбегать на озеро умыться, Голубев рявкнул: