Фаворит. Том 2. Его Таврида - Валентин Саввич Пикуль

– Тащите лопаты! Здесь новую землянку отроем…

Мимо шли мортусы, хотели тащить и Прохора.

– Не тронь! Это пьяный, – заслонил его Махмуд.

– А чего ты тогда трезвый?

– Аллах не велел сегодня…

Когда Прохор Курносов очнулся от вина, он увидел детей, сидящих поодаль, а рядом с ним лежал мертвый Махмуд.

– Чего вы сидите-то с лопатами?

– Да он и велел. Землю копать хотел.

– Не надо. Его и без нас приберут…

Пудель Черныш ласково облизал лицо хозяина.

– Пошли, деточки… еще разок навестим матушку.

Через день, пересилив себя, заявился он в Херсонское адмиралтейство, где сидел Марко Иванович Войнович.

– Где тебя черт носил? – спросил он, всегда грубый.

Майор и сюрвайер протянул ему бумагу:

– Рапорт мой. Не хочу больше жить здесь.

– В уксус кидай! Чего в руки-то мне суешь?

Подле него стоял чан с уксусом, в котором Прохор и прополоскал рапорт свой, словно тряпку худую. Войнович взял за край бумаги, держа ее в отдалении от себя, выждал, когда стекут с листа капли уксуса. Не приближая к себе, вчитался:

– Так и все разбегутся… Ступай на верфи, готовь к спуску «Славу Екатерины». Днепр там не широк и с мелями. Ежели промедлишь якорями зацепиться, под суд тебя!..

– Ладно, – сказал мастер. – Это я сделаю.

Первый линейный корабль спрыгнул со стапелей на светлые воды Днепровского лимана. Орден Владимира четвертой степени был наградою мастеру; в углах ордена расположились девизы:

ПОЛЬЗА – ЧЕСТЬ – СЛАВА

При двух орденах и при шпаге снова побрел он на кладбище. А там, качаясь над могилой, долго рассказывал Камертаб обо всем, что случилось с ним – без нее… Разве она умерла?

Камертаб все слышала. Камертаб все понимала.

«Прощай, сбереги детей… кысмет!» – отвечала она.

Занавес

Если казна медлила отпускать деньги, Потемкин приходил в сатанинскую ярость. Сохранился документ, увенчанный его резолюцией: «Дать, дать, дать!.. вашу мать». Потемкин имел 70 тысяч крестьян в Белоруссии, 6 тысяч крепостных душ в русских провинциях, на полтора миллиона рублей бриллиантов и – долги, долги, долги. Его состояние, впрочем, никогда не достигало уровня богатств прежних временщиков – князя Меншикова при Екатерине I или герцога Бирона при Анне Иоанновне (а позже Платон Зубов станет во много раз богаче князя Таврического)… Потемкин наловчился запускать руку в казенные деньги, но никогда не обирал своих крепостных: «Не пристало господину, вроде мельничного жернова, почитать своих рабов ничтожными зернами!» Потемкинские крестьяне были зажиточны, посевы ржи и льна в его владениях постоянно увеличивались. Если на каком дворе не было скота, Потемкин снабжал скотиной за свой счет. Владея городом Кричевом на реке Соже, он завел там лесопильни – для флота, канатную фабрику – для флота, мануфактуру парусиновую – для флота. Хороший хозяин для страны, светлейший был отъявленным разгильдяем, когда дело касалось его собственной персоны: доходов со своих предприятий никогда не имел, все они были ему убыточны. Для Потемкина, кажется, важнее всего была сама суть производства, конкретная польза государству, а совсем не личная прибыль. В этом светлейший выгодно отличался от множества дворян-современников. Очень много денег забирал у Потемкина стекольный завод.[8] Он сам вникал в тайны стекла, экспериментировал в лабораториях, озабоченный – чем лучше стекло расписывать, какие узоры для глаза людского приятнее? Постоянно общаясь с живописцами и архитекторами, он развил свой художественный вкус…

Григорий Александрович обожал все необычное: если строил, то грандиозное, если давал концерт, то весь Петербург его слышал. А жить, как все люди живут, было ему несносно и противно. Он знал, какая худая слава сложилась о нем.

– Но если я тащу деньги из казны, – оборонялся он, – то и верну их России обратно – Тавридой с ее богатствами, новыми городами на Днепре и море Азовском…

Чтобы русская армия не зависела от купцов английских, он наладил суконную фабрику в Дубровне (под Екатеринославом), много лет занимался разведением тутовника и шелковичного червя в условиях Подмосковья. Там возникла его знаменитая Купавинская мануфактура, на которой трудились крестьянки, а секреты выделки шелка передавали им испанские мавры, выписанные светлейшим в Россию. Для современников остался памятен день, когда Потемкин въехал однажды в Петербург: сидя в открытой карете, он держал между ног мешок с орехами, которые велел заранее позолотить. Полной пригоршней рассыпал он орехи по улицам, и сначала это восприняли за его очередную причуду. Однако стоило женщине такой орех раскусить, внутри его скорлупы она находила пару тончайших женских чулок…

Но главная заслуга Потемкина – во внимании к русскому солдату. Его военные реформы всегда будут стоять рядом с военными победами Суворова, а многие изречения Потемкина – с боевыми афоризмами Суворова.

* * *

Вооруженные силы России, если бы их собрать вместе на одном поле, явили бы красочное зрелище: инфантерия – светло-зеленая, кавалерия – синяя, артиллерия – красная, а мундиры флота блистали ослепительной белизной. Потемкин первым делом желал оборвать у солдат прусскую косицу на затылках:

– Этот «гарбейтель» хорош только для разведения вшей….

В феврале 1784 года (уже полновластный президент Военной коллегии и генерал-фельдмаршал) он стал владыкой над армией.

– И никто мне теперь не помешает, – говорил Потемкин, рассуждая о вреде кос для солдат, о дурацком пудрении голов. – Каске быть удобной и видной, чтобы солдат не только головы не терял, но и гордился ею. Чулки для баб хороши, дабы красоту ног показывать, а солдату в шароварах бегать на врага ловчее… Лосины же гусарские – для наживания грыжи!

Он сокращал полки гусарские, полагая, что врага бьют не красотою одежд, а одежда гусара была очень дорога (офицер получал лишь четверть той суммы, в какую обходился ему пошив формы). Взамен гусар Потемкин усиливал тяжелую кавалерию – драгунскую, формировал новые полки – гренадерские, мушкетерские, пикинерные, карабинерные, егерские.

– Стрелять часто и метко! – призывал светлейший…

В холодные дни лосины не грели, вызывая озноб во всем теле, от дождей морщились. – Потемкин заменил их теплым и мягким сукном, которое не мнется и просушить легче.

– Да и лоси бедные на Руси мне спасибо скажут! А служба солдатская бывает хороша не от уставов – от начальников. И она отвратительная, ежели бьют солдата, а провиант воруют. Дабы побоев не случалось, господ офицеров стану в рядовые разжаловать, и пусть они, благородные, на свой шкуре, на своем стомахе изведают, какова сладость жизни солдатской…

Ворочая миллионами, Потемкин не гнушался скрупулезно пересчитывать и копейки солдатские. Как бухгалтер, щелкал он счетами, на костяшках откладывая расходы солдата на «фанаберию»:

– Фунт муки мелкого помола – вместо пудры – четыре копейки, сало для помажения голов да еще ленточки в