60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

гуж, ты бы, товарищ Сле́пень… или Слепе́нь… прости, не уточнил… чтобы ты, работая над этим, — он в свою очередь взял со стола папку и тоже уважительно подержал ее на весу, — не столько думал о вчерашних твоих обидах, сколько прислушался бы к тому, что эти твои обидчики тебе говорили. Словом, — что-то вроде чуть заметной усмешки тронуло его князь-кесарские усы, — чтобы ты ту свою о-сново-полагающую статейку в журнале «Летун без руля и без ветрил», покуда что… вынул бы из своего портфеля… Ну, с вооружения бы снял… Ваш спор партия на сегодняшний день решила в твою, товарищ Слепе́нь, пользу. Видимо, прав был ты! Но ведь и твои противники… которые, полагаю, тоже не такие уж дураки и растяпы, какими ты их тогда в боевом задоре намалевал…

Евгений Максимович почувствовал себя очень неловко: да будь она проклята, та статья! Теперь ему давно было уже за нее стыдно: мальчишка, сорокалетний переросток, боевой петух…

— Минуточку! — остановил его неуверенное движение Шевелев. — Уточню: с нашей стороны вам — и вам, товарищ Слепе́нь, и тебе, Петр Лаврович, как ученому штурману в сем плавании, — будет дана зеленая улица. Между прочим — это я уже не ему, тебе вопрос задаю — как же это все-таки получилось так, что с тридцать шестого года человек лбом дорогу государственно важному делу прошибает? И прошибает, стыдно сказать, по-партизански, в одиночку? Нехорошо. Сейчас не до того, но со временем мы с тобой по этому поводу поговорим: что-то, видно, у вас в этом деле недотянуто. А тебе лично… Ты — человек большого ума, широких, как говорят, горизонтов. Так что ж? Наряду с теорией максимальных скоростей займешься и минимальными. Когда шестьсот в час, это у вас, у летчиков, «скоростенка»… Ну что ж? Будет в час полтораста, может быть, «скоростищей» назовете… шутники. И — не морщись: студентам твоим правду слушать полезно, да и ученых учить — великолепное занятие.

Он замолчал, покойно сложил руки на животе, приспустил тяжелые веки и, задумавшись, может быть даже чуть задремывая на миг, завертел пальцами. Женя Слепень с умилением, почти с восторгом, не отводил от него глаз: ну, князь-кесарь и только! Сидит, как бы дремлет, а видит, несомненно, все: и его, Слепня, и академика Краснопольского видит… Чудит большой ученый; жиловат, как сосновый корень, прыток, как вьюн, а вот зябнет; плеврита боится, вон какую кофточку напялил.

— Да… Загадал ты нам загадку, товарищ Слепе́нь… — вдруг, так и не открывая глаз, заговорил Шевелев, и какая-то новая, личная интонация зазвучала в его глуховатом голосе. — Плохо все же мы работаем: неоперативно, вразвалочку… Не говоря о силах — времени много тратим, не-про-стительно много! Вот и сегодня: беремся за новое дело, а не поздно ли? Успеем ли? Польшу теперь этот хлюст сожрал, Норвегию, Францию, Югославию — он сожрал… Кому-то расхлебывать придется… Не знаю, боюсь, не опоздали ли мы с этим хорошим проектом. Ну что ж, бывайте здоровы. Поехал дальше.

Он вышел. Несколько минут помолчали. Петр Лаврович играл своим пенсне на веревочке. Слепень упорно глядел в окно: одно движение, один оплошный звук, и он сорвется. Столько дней, столько месяцев, столько лет и — вот…

— Петр Лаврович, — неестественно спокойным, но сдавленным голосом, проглатывая свое еще непрожеванное счастье, спросил он наконец, поборов себя: — Скажите одно: как это случилось? В чем дело? Почему так вдруг?

Петр Краснопольский посмотрел ему в лицо без всякой иронии.

— Что ты у меня спрашиваешь, Евгений Максимович, милый? — пожал он плечами. — Я, наоборот, у тебя хотел спросить. Ты в Цека, случайно, не обращался? Ну, вот…

Так об этом обо всем и рассказывать теперь Ирочке? Как бы не так.

———

Он вздрогнул и не без удивления оглянулся. Что это такое? Неужели он заснул так, стоя тут на ветру? Не может быть… А, впрочем, что тут удивительного: две недели он почти не спал.

— Так что же, дядя Женя? — говорила Ира, покусывая кончики своих вьющихся волос. — Значит, вы победили? Очень поздравляю; а то папа ворчит, что он начинает зябнуть, как только услышит о вас… Ой, погодите… Что это у вас такое?

Евгений Максимович полез за трубкой в карман своих кожаных штанов и предварительно извлек оттуда небольшой прибор, нечто вроде сочетания бинокля и фотоаппарата, что-то такое же красивое, аккуратное, поблескивающее и непонятное на первый взгляд, как все приборы современной техники.

Летчик усмехнулся.

— Петр Лаврович подарил мне две таких штучки… Это… если хотите, нечто вроде подзорной трубки чрезвычайной оптической силы. Модель, не пошедшая в производство… Зачем мне? Ну как зачем? У меня же двое мальчишек дома: Максик мой и еще племянник Клавин, Лодя… Мальчишки с ума сойдут, получив такое. Им всё нужно, что железное и на винтах… Да и вы попробуйте посмотреть на что-нибудь отдаленное: поразительная сила!

Девушка поднесла странную игрушку к глазам и замерла. Действительно, что за чудо? Она вдруг увидела опушку леса, лужайку, поросшую ромашками, песчаный берег какой-то речонки, трактор, пыхтящий на пригорке, борозды жирной земли, только что отвороченные плугом…

— Что это, дядя Женя? Где это? Ка́к возле Кунцева? Да, Кунцево в той стороне! Так ведь до него километров пятнадцать!

Некоторое время она забавлялась маленьким телескопом. Потом опять вспомнила о Федченке Евгении… Дался же ей этот Федченко!

Потребовалось как можно быстрее разобраться в вопросе, чрезвычайно запутанном, — в родственных отношениях двух ей известных семей: Федченко и Гамалеев, с которыми она познакомилась два года назад в Ленинграде, на Каменном… Там есть девушка, ее ровесница и подруга, «медичка», Ася Лепечева. Так вот эта Ася приходилась кем-то Евгению Григорьевичу, и понять невозможно, кем же: не то двоюродной сестрой, не то теткой… Для чего такая путаница?

Человеческое родство действительно вещь не всегда понятная. Дело осложнялось тем, что мать Аси, Антонина Гамалей, была дважды замужем: один раз за Петром Петровичем Гамалеем, отцом нынешнего инженера Гамалея, Владимира Петровича, а во второй — за комбригом Лепечевым, который приходился родным дядей летчику Федченко. Это было бы ничего, если бы не произошло еще одного события, если бы Владимир Гамалей — вот этот самый, инженер! — не женился на своей подруге детства, на Жениной сестре, Фенечке Федченко.

С этого момента всё и на самом деле стало очень непонятным. Кем, например, приходится Владимир Петрович Асе? С одной стороны — он ее родной брат: