Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

значение для нашего двора, – писал Симолин. – Было бы иллюзией рассчитывать теперь на союз с Францией и, в особенности, на ее политическое значение. Если бы даже новое министерство было хорошо расположено к предложенному ее Императорским Величеством союзу, оно не было бы в состоянии им заняться. В отношении тех дел, которыми мы сейчас заняты, Франция может считаться как бы несуществующей. Не позволяя себе давать советы, я считаю своим долгом говорить, что я вижу. Итак, я говорю, что, если бы даже Франция была хорошо расположена по отношению к нам, она не в состоянии оказать нам никакой услуги, и что союз Франции с Россией следует считать мечтой».

Это донесение, несомненно, свидетельствует о необычайной наблюдательности и прозорливости нашего посланника. Трудно себе представить большую противоположность, чем эти два дипломата: Симолин в Париже и Сегюр в Петербурге, и этот контраст выражается особенно ярко в их оценке революционных событий. Иван Матвеевич Симолин, вышедший из крайне скромной семьи, – он был сыном проповедника в Ревеле, будучи определен в Коллегию иностранных дел, быстро выдвинулся благодаря исключительному трудолюбию и недюжинным способностям. Сменив князя Барятинского на посту русского посланника в Париже, он вел там настолько уединенный и замкнутый образ жизни, что подчас вызывал этим даже неудовольствие приезжавших в Париж русских вельмож. «Г. Симолин вел жизнь весьма уединенную, во многих отношениях не соответственную званию российского посланника», – пишет в своих записках граф Евграф Федотович Комаровский, посетивший Париж в 1787 году. В придворных кругах Версаля Симолин не пользовался симпатиями. В особенности королева его не любила и почти никогда с ним не разговаривала. Симолин не поддавался соблазнам либеральной философии и, проживая в центре западной культуры, оставался все таким же стойким бюрократом и убежденным сторонником самодержавия, каким был в петербургских канцеляриях. Не увлекаясь отвлеченными идеями, не мечтая о свободе и равенстве, этот «реальный политик» оценивал события исключительно с точки зрения их пользы или вреда для русских интересов. Рядом с этим граф Сегюр, отпрыск старинного феодального рода, блестящий придворный кавалер, строивший всю свою политическую карьеру на личных, светских успехах при дворе и в обществе, видя, что революция мешает осуществлению той дипломатической комбинации, которой он так добивался, тем не менее, будучи весь во власти либеральных идей, приветствует эту революцию и шлет Лафайету поздравительное письмо. «Поздравляю вас со счастливой революцией, которую вызвали неумелость некоторых министров, тяжесть налогов и раздраженное самолюбие парламентов. Я ее опасался, потому что она погубила бы Францию, если бы почти чудесным стечением обстоятельств не устранились все препятствия, которые должны были вам мешать в ваших действиях». Письмо это было перлюстрировано и доставлено Екатерине, которая с возмущением заметила Храповицкому: «Может ли так писать королевский министр?» На это Храповицкий в оправдание Сегюра мог ответить только, что «они (т. е. Сегюр и Лафайет) друзья и были вместе в Америке».

Россия летом 1789 года переживала тяжелое время: одновременное ведение войн со шведами и турками требовало громадного напряжения сил. Отношение Англии и Пруссии к России было явно недоброжелательным. «Мы пруссаков ласкаем, – писала Екатерина Потемкину, – но каково на сердце терпеть их грубости и ругательством наполненные слова и дела». При таких условиях союз с Францией мог бы иметь существенное значение. Известно, что Екатерина сама очень желала заключения этого союза, который, казалось, открывал для русской политики совершенно новые возможности: потому вынужденный отказ от этой мысли явился для нее большим разочарованием. Все казалось подготовленным, но в последнюю минуту революция всему помешала, она временно вывела Францию из строя и таким образом лишила Россию той поддержки, на которую Екатерина имела основание рассчитывать. Этим обстоятельством, между прочим, в значительной мере объясняется то осуждение, вернее сказать, та ненависть, с которой Екатерина относится ко всем проявлениям французского революционного движения. Вполне понятно, что русской императрице, в особенности после недавно пережитых ужасов Пугачевского бунта, не могли не внушать отвращения анархия, грабежи и восстания, сопровождавшие падение старого режима во Франции, но все же со стороны поклонницы энциклопедистов можно было бы ожидать несколько иного отношения к идейной стороне французской революции, не будь именно того факта, что революция в критический момент расстроила все расчеты русской политики. О революции, о деятелях революционного времени Екатерина отзывается в самых резких и презрительных выражениях; революцию она называет «резвушкой» (l'égrillarde), Национальное собрание – гидрой с 1200 голов (по числу депутатов). «До сих пор, – пишет она Гримму, – считался достойным виселицы всякий, кто дерзал замышлять гибель государства, а вот целая нация, или, вернее, 1200 депутатов этим занимаются. Если бы из них кое-кого повесить, то, я полагаю, остальные бы одумались. Нужно было бы начать с того, что лишить их тех восемнадцати ливров, которые получает каждый депутат, и тогда эти бедняги вернулись бы каждый к своему ремеслу, чтобы зарабатывать свой хлеб; а затем нужно издать закон, что в собрание не допускается ни один адвокат, ибо это создает стаю ябедников, против которых во всех странах издают законы, и даже очень строгие, а во Франции из этих лающих собачонок сделали законодателей. Эти канальи подобны маркизу Пугачеву, о котором я всегда говорила, что никто более его самого не был убежден, что он изверг».

В связи с этим все симпатии Екатерины склоняются в сторону старого режима, и притом отнюдь не представителей умеренных течений, к которым она, наоборот, относится с нескрываемым презрением, а именно в сторону сторонников полного восстановления абсолютной королевской власти и старых порядков. Идеалом ее является царствование Людовика XIV, когда внешнее могущество Франции достигало высшего предела. «Я надеюсь, – говорит она Сегюру, – что Франция вскоре вновь обретет спокойствие, силу и преобладание. Я уверена, что это последнее будет для меня благоприятным и никогда не будет благоприятным для моих врагов». При данной политической обстановке ей нужна сильная Франция, имеющая большой вес в Европе. В прошлом Франция занимала преобладающее положение в Европе во время расцвета королевского абсолютизма; следовательно, и теперь для восстановления ее прежнего могущества необходимо прежде всего усилить королевскую власть, вернуть ей былой престиж. Поборниками королевского абсолютизма являются эмигранты, по крайней мере, известная группа эмиграции. Уже поэтому, а также и в качестве жертв ненавистной для нее революции, они заслуживают в глазах императрицы поддержки и помощи. Всю совокупность этих условий необходимо иметь в виду при рассмотрении отношения Екатерины II к французской эмиграции.

Портрет Екатерины II. Художник Ф.С. Рокотов

Сегюр, шесть лет безвыездно пробывший в России, в это время возобновил ходатайство об отпуске, который и был ему разрешен. Последние