Город ночных птиц - Чухе Ким

Я плакал, хотя знал, что осмии не живут больше нескольких недель – и, в конце концов, это была просто пчела, а не собака, не кошка и даже не корова. Потому что, знаешь, я любил этих пчел. Я любил и ранил их. Все время думаю об этом. – Саша прижимает пальцы к внутренним краешкам глаз. – Я любил и ранил тебя. Мне очень, очень жаль.

Я чувствую, что он хотел рассказать мне об этом очень давно. В моих мыслях возникает образ Саши в детстве, а потом и все последующие Саши – неопытный и вспыльчивый в юности, великолепный после двадцати лет, страстный, общительный, равнодушный, неистовый, неуверенный, дерзкий. Все эти Саши накладываются друг на друга и наконец растворяются в Саше, который сидит напротив меня. Он два года ждал и прилетел сюда по первому зову, чтобы рассказать мне это.

– Все в порядке, – говорю я. – Я понимаю. Я тебя прощаю.

Саша тянется через стол и берет меня за руку.

– Ты – единственный человек, которого я когда-либо любил, – заявляет он. Когда я ничего не отвечаю, он притягивает мою руку к губам. – И все еще люблю.

– А как же Тейя?

– Мы расстались несколько месяцев назад. По обоюдному согласию. Но мы бы в любом случае долго не продержались. – Он сжимает мою руку в своих. – Наташа, нам с тобой на роду написано быть вместе. Мы не из тех людей, которые легко сходятся и расходятся, больше никогда не вспоминая друг о друге. Потом, когда мы будем оглядываться в прошлое, эти два года будут нам казаться случайным сбоем. Я несчастлив. Я могу прожить достойную жизнь без тебя, но эта жизнь не будет выдающейся и честной. Она не будет чудом, сказкой, сном наяву. Ты знаешь, о чем я. И ты согласна со мной.

Я киваю, и Саша еще крепче сжимает мои ладони.

– Я хочу прожить с тобой остаток жизни. Иметь с тобой детей. Все делать вместе, – продолжает он. К его щекам вернулся цвет.

– Я скучаю по тебе, – начинаю я. Взгляд застилают слезы, которые я сдерживала весь день. Перед глазами расцветает жизнь, которую он описывает, – искусство, семья, близость, подобно страницам в книге. Я опускаю подбородок и сжимаю его руку. Не отпуская меня, он приподнимается, чтобы сесть рядом. Мне ничего не хочется в мире так сильно, как почувствовать себя в его объятиях – таких крепких, чтобы болело все тело.

К нашему столику снова подходит официантка, чтобы уточнить, будем ли мы заказывать десерт. Саша садится на свое место. Девушка убирает со стола, вытаскивает из передника счет и уходит с Сашиной банковской карточкой. И за эту минуту, в течение которой Саша держит меня за руку, словно боясь отпустить, что-то меняется. Он это тоже понимает, и блеск, который озарял его лицо, исчезает.

– А Тейя знает?

Я выдергиваю руку, чтобы утереть слезы, которые наконец-то льются у меня по щекам, и Саша не пытается меня остановить.

– Я не могу, Саша. Мне жаль тебя. Мне жаль нас обоих. И я в самом деле желаю тебе всего самого наилучшего.

Прежде чем растерять всю решимость, я поднимаюсь и надеваю пальто. Сашины глаза краснеют от слез, но он ничего больше не говорит. Мы выложили наши карты на стол. Никто не победил, но игра закончилась.

Я исполняю свой привычный ритуал накануне спектакля. Я готовлю пуанты и убираю в сумку трико и разогревочную одежду. Волосы и макияж, а потом растяжка, ванна и мази. После я ложусь в кровать с наушниками, слушаю завтрашнюю музыку. Мне снова снятся черные птицы, ураганом несущиеся вниз, но я их больше не боюсь. С наступлением утра я открываю глаза и вижу, что за ночь все запорошило. Словно птицы из моих снов превратились в снег.

В лобби я прошу позвать Игоря Владимировича. У стойки появляется управляющий в безупречном костюме-тройке даже в восемь часов утра.

– Чем могу быть вам полезен, Наталья Николаевна? – говорит он, складывая руки на мраморной столешнице. – И ни пуха ни пера вам сегодня вечером.

– О, так вы знаете об этом?

– Сложно было не заметить повсюду ваши афиши, Наталья Николаевна. И все очень взволнованы. Петербуржцы не видели вас на сцене десять лет, вы – гордость нашего города. – Управляющий застенчиво улыбается. – Уланова, Макарова, Нуреев, Барышников, Лопаткина… А теперь – Леонова.

– Ну что же, Игорь Владимирович, раз так – приходите посмотреть, как я буду танцевать, – отзываюсь я, вытаскивая два билета. – Родным и близким предоставляются места в царской ложе.

Он пораженно разглядывает билеты.

– Моей дочке восемь. Она несколько лет занимается балетом. Она сойдет с ума от счастья.

– Тогда подготовьте ее. Вы будете сидеть рядом с Ниной Березиной и Андреем Васильевым, примой и премьером Мариинского театра. – Я улыбаюсь. Управляющий сначала теряет дар речи, а потом настаивает на том, чтобы мне собрали завтрак и успокаивающий чай с вареньем с собой.

Вечер. Без пятнадцати семь. За многослойной драпировкой и деревянными экранами, выкрашенными под цвет занавеса, слышится, как на сцене разминают пуанты. Повсюду снуют, проверяя шкивы и растаскивая реквизит, рабочие сцены в наушниках. С лязгом зажигаются споты, выпуская запахи целлулоида и дыма. В воздухе также смешиваются ароматы старинного бархата, канифоли, струнных инструментов и пудры.

Я выхожу на середину сцены и ложусь. Отсюда мне слышно, как по другую сторону занавеса под нежный шелест партитур готовятся музыканты. Струнные настраиваются на открытых струнах: ми-ля-ре-соль-до. Кларнеты и флейты проносятся вверх-вниз по гаммам. Литаврист осторожно ударяет по литаврам, чтобы проверить звук, не пугая зрителей, уже рассаживающихся по местам. Возбужденные голоса наполняют зал, омываемый золотистым светом десятков хрустальных подсвечников. Где-то среди них я почти что слышу тех, кто пришел увидеть меня: Нину и Андрюшу с детьми, Сережу, Игоря Владимировича с дочкой.

Один за другим танцовщики покидают сцену и занимают места за кулисами. А я все лежу по центру, не открывая глаз. Проходящий помреж шепчет:

– Пять минут.

Остальные артисты уже ушли, но кто-то подходит и ложится рядом со мной. Я узнаю этот оттенок тепла где угодно. Я открываю глаза – вот и он. Человек, бывший когда-то парнем, которого я любила, и ставший мужчиной, чей жизненный путь отдаляет его все дальше и дальше от меня.

В оркестровую яму входит дирижер, и зал стихает настолько, что я слышу звук дыхания своего партнера, по мере того как вздымается и опускается его грудь. В полной тишине мы не отрываем глаз друг от друга.

Возвращается помреж и умоляет нас покинуть сцену. Маэстро кланяется,