Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

дом уже не принадлежит Осадковским: он реквизирован в пользу завода на том бесспорном основании, что прежде здесь жил управляющий. Все это оскорбляет самолюбивого Владека. Единственная отрада — отцовская библиотека: она перечитывается книга за книгой. Любимые писатели — Гоголь по-русски и Сенкевич по-польски.

Раз в месяц рабочком с садистской пунктуальностью устраивает дворянскому последышу проработку — так дорвавшиеся до власти местечковые жители мстят за годы прошлых унижений. Владек платит им ненавистью, всех скопом называет данцигерами — по фамилии пропахшей чесноком многодетной семьи, которой их с матерью уплотнил рабочком. Отцовский браунинг, обернутый в промасленную тряпку, лежит под половицей — искушает.

Заканчивается неравное противостояние увольнением по сокращению штатов. Председатель рабочкома напутствует его напоследок: «Уезжай, Владек, подобру-поздорову. Иначе хорошего никому не будет. Говорят, в Мариуполе производство расширяют, слесаря нужны». И это была чистая правда: объявившись в Мариуполе, Владек Осадковский устраивается на машиностроительный завод и получает койку в комнате на шестнадцать человек. В анкетах отныне и навсегда он будет писать: «Из семьи служащих».

[1931] Ах, как вовремя он уехал из Ильинцов. Еще немного — и озлобился бы вконец. А в Мариуполе попал совсем в другой мир. Товарищ по цеху со смешной фамилией Дериземля затащил его в рабочий театр — нечто среднее между постоянно действующим капустником и агитбригадой; с тех пор он проводил здесь все свободное время. Даже сценки сочинял в рифму, и распространилось мнение, что похоже на Маяковского. С этими сценками ездили по Донбассу, взяли приз на областном конкурсе групп «Синей блузы». Высокий голубоглазый блондин — он был хорош собой, к тому же прекрасно пел; девушки не отказывали ему во внимании. И теперь он был не Владек, а Володя. «Владек, — объяснил ему Дериземля. — звучит буржуйски, а слышишь Володя и понимаешь: свой в доску». Володя так Володя — какая разница?

Летом его вызвали в партком:

— Есть мнение, Осадковский, выдвинуть тебя на клубную работу. Ты грамотный, образованный даже, стихи пишешь. Потянешь клуб металлистов? (Он кивнул: выпадала удача, слесарь он был, если честно, так себе.) Вот и замечательно. План работы до конца года утвержден, дуй по нему и не ошибешься. И что ты думаешь о вступлении в партию? Вопрос назревает: завклубом и не партийный. Неувязочка. Подавай заявление.

В декабре, когда Володя Осадковский получал партийный билет, Васильевы праздновали столетие Алексоса 8-го. Старик лет пять как впал в детство. Сидел за столом в кресле на подушках, безучастно слушал поздравления, оживлялся при появлении в тарелке еды и произносил без интонаций:

— Это я люблю.

Быстро и неопрятно съедал и снова застывал, подобный сфинксу.

Но когда сын добыл из сундучка песочные часы, глаза Алексоса 8-го блеснули, и он сказал, напряженно хмурясь:

— Я убил одного... два... четыре... француза. Так мы их не звали, сами пришли. Резали мы их, жестоко резали... А я в сане был. Нехорошо... Бог спросит.

— Да полно вам, отец! — замахала руками дочь Вера. — Не знаете, что говорите.

— Знаю. — прошелестел Алексос 8-й и уткнулся взглядом в тарелку.

За столом установилась тишина. Притихли даже обычно шумные юные правнуки.

— Спит? — спросил через минуту Иван Алексеевич.

— Спит, — кивнула Вера...

В этом же декабре оставленный в училище летчиком-инструктором Василий Петров получил в петлицу третий кубарь.

[1933] Алексос 8-й протянул еще полтора года. Он умер накануне свадьбы внучки Валички, из-за чего свадьбу отложили. А тут новая напасть: комиссия по чистке выявила, что Осадковский Владислав Тимофеевич, Валичкин жених, неправильно понимает политику партии в аграрном вопросе, и рекомендовала приостановить его членство в славных рядах коммунистов.

Вечером расстроенный Володя явился к Васильевым. Когда после чая вышли с будущим тестем покурить, сказал:

— Мне, Иван Алексеевич, нельзя жениться. Наговорил, дурак, лишнего. Вычистили...

— Так не кастрировали же, — съязвил Иван Алексеевич. — А что наговорил, так и вправду дурак!..

— Я подам апелляцию. Иначе все дороги закроют, а я в институт хочу... Но если докопаются до дедов, тогда на Крайний Север подамся. Разве этого вы желаете Валентине?

— А мы ее саму спросим. Валичка! — закричал в комнату Иван Алексеевич.

— Да зачем же, не надо!.. — запротестовал Володя.

Но было уже поздно.

— У нас спор возник, Валя, — сказал Иван Алексеевич. — Если, к примеру, Володю посадят в тюрьму или в ссылку отправят, поедешь ты за ним как жена декабриста?

— Поеду. — не задумываясь, сказала Валичка.

— Вот видишь: поедет, — усмехнулся Иван Алексеевич. — Значит, ты, Володя, дважды дурак: и потому, что лишнего наговорил, и потому, что от декабристки отказываешься...

В августе приняли решение по апелляции: «Осадковского В.Т. восстановить в рядах ВКП (б) с сохранением партийного стажа».  И может быть, последней гирькой на зыбких весах стала характеристика, полученная из Ильинцов, нарисовавшая образ юноши, во всех отношениях преданного делу Ленина—Сталина. Сочинивший ее данцигер — по паспорту Роман Данцигер — совмещал ипостаси местного партийного вожака и гражданского мужа Юлии Андреевны. (Зимой сорок второго оставленного в тылу для подпольной работы Романа Данцигера выследили и повесили полицаи. Другие ильинецкие данцигеры почти все сгинули в смрадных рвах войны.)

[1934] Через год после свадьбы Валичка родила дочь Татьяну. И в этом же августе семья Василия Петрова пополнилась близнецами Игорем и Борей.

Елена с новорожденными была в больнице. Получивший неделю отпуска Василии возился дома с тремя старшими - погодками Валей, Алькой и Томой, когда в дверь постучали.

— Входите, открыто! — крикнул Василий.

На пороге возник косматый мужик дикого вида — настолько страшный, что Василий нащупал висящую на стуле кобуру.

— Вася, не узнаешь меня? — сказал мужик неожиданно звонким голосом. — Я Гринька, Гриб. Раскулачили нас, выслали, теперь лишенцы.

— Гриня... — выдохнул Василий. — Как же так? А дед?

— Деда нет, помер, слава Богу, перед разорением, а батьку моего ОГПУ утащило... Но ты не бойся, про тебя не спрашивали...

— Не боюсь я ничего! — оборвал его Василий, резкостью защищаясь от услышанного. — Все это глупость, перегибы. Если неправильно раскулачили, разберутся и всех назад вернут.

— Батьку не вернуть, — усмехнулся Гриб. — его в тюрьме замучили.

— Я Сталину напишу, — сказал Василий и... замолчал.

Тихо-тихо стало в комнате. В углу захныкала Тома. Валя, прятавшийся за спиной отца, подбежал к кроватке, просунул руку между деревянными ячейками, погладил сестру по голове:

— Не плачь,