Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Василий спохватился:

— Что же это я, Гриня!.. Сейчас воду согрею, помыться организую, накормлю, потом расскажешь подробно.

— Нет, Вася, долго мне у тебя быть нельзя, беду навлеку. И не заглянул бы, но оголодал. Тяжко без карточек. — Гриб потер одну о другую грязные, в трещинах, широкие, как лопаты, ладони. — Ты мне лучше с собой еды дай, какой не жалко, и денег хотя бы немного. Я в Сибирь пробираюсь: там леса, говорят, такие — на твоем самолете не облетишь. Построю домишко в самой их середке, куда никто не доберется, буду жить, на зверя охотиться...

Василий помотал головой. В его прямой, как стрела, жизни появление Грини было похоже на дурной сон. Пять минут назад он думал о Кольке Каманине, своем училищном инструкторе, ныне прославленном спасением челюскинцев, мысленно сочинял ему письмо с просьбой помочь перевестись в дальнюю авиацию и даже представлял, как будет недовольна Елена, привыкшая к Борисоглебску...

— Я решил: остаешься здесь. В училище подсобное хозяйство, я тебя туда на работу устрою. С документами что-нибудь придумаем... — сказал он, сам не веря в то, что говорит. — Добьемся правды! — Василий положил брату руку на плечо, поморщился от вони нечистого тела. — Тебе, Гриб, вправду помыться надо.

— Мне не отмыться уже. Я милиционера убил.

— Как?!., — спросил Василий помертвевшим голосом.

— Сначала дядю Николая с семейством увезли, говорили, в Архангельск. Потом батьку забрали. Нам с братом Семкой велели в один дом переселиться, обещали не трогать. — Гриб зашмыгал носом, на глазах превращаясь из страшилы в забитого мужичонку. — Ан не выполнили обещания. Пришли под утро, не наши, не станичные. С собой взять разрешили еды на три дня. Погрузились на подводы, сидим, ждем, как бараны бессловесные. Час сидим, два сидим, никто нас не охраняет, детишки устали, плачут. И вдруг видим, милиционеры из дома добро волокут, будто нас нет, будто мы померли уже. А последний, рыжий такой, часы тащит, которые золотыми у нас называли. Положил в милицейскую бричку, а сам в нужник. Я за ним, там и удавил его, а потом огородами, и второй год как бегаю. Не сдашь меня?

Василий молча обошел стол, достал из ящика деньги, собрал в вещмешок принесенный вчера доппаек, добавил из запасов кирпич хлеба, банки с тушенкой. Сказал, словно оправдываясь, — и в самом деле оправдываясь:

— У меня дети... уже пятеро.

Гриб запустил руку в мешок, отломил хлебную корку, набил рот. И так, с набитым ртом:

— А моих детишек порешили, наверное. И-эх...

Дальше... Много разного было дальше.

Василий Петров родил еще двоих сыновей, стал капитаном, получил шпалу в петлицу. Каманин ему не ответил, и больше он в дальнюю авиацию не просился. В тридцать седьмом побывал в Испании. В первом же вылете у его И-153 отказал мотор; на вынужденную садился среди валунов, переломался весь. Год провалялся в госпиталях, а вернувшись в училище, узнал, что многие, с кем прежде служил, арестованы. Позже особист Синцов сообщил по секрету, что и на него имелся материал, но Василий лежал в гипсе, и дело отложили, а потом отпала надобность.

В тридцать восьмом построили дом для училищного комсостава. Петровы въехали в просторную квартиру на первом этаже. Старшие мальчики озорничали, проникали домой через веранду. Любимое место игр — ровная, как стол, площадка на месте снесенного новой властью Преображенского собора.

В тридцать девятом умер пятилетний Игорек. В этом же году Василий стал начальником штаба училища и получил вторую шпалу. Много летал. И по-прежнему вписывал стихи в заветную тетрадку. Кое-что становилось общим достоянием. Курсанты пели в строю на мотив «Марша Буденного»:

И крылья краснозвездные

Заполнят небо грозно.

И враг забьется в норы —

Пощады не дадим!

Дома он был подкаблучник. Елена после рождения семерых детей в пример многим расцвела: высокая, статная, красивая тяжеловесной красотой, которая нередка в казачьих станицах. За детьми помогала смотреть бабка Мелания, привезенная из Наурской. Ее лицо превратилось в один большой крючок с загогулиной - носом; вечерами бабка сидела на веранде, штопала носки и монотонно напевала по-турецки. Тот же Синцов намекнул Василию, что хорошо бы это прекратить, и с тех пор Петровы держали окна закрытыми.

Владислав Осадковский делал советскую карьеру. Сохранилась трудовая книжка: ответственный исполнитель по найму рабочей силы завода «Азовсталь»; председатель цехкома союза строителей на той же «Азовстали»; торговый инспектор заводского ОРСа; инспектор школ взрослых и политпросвета гороно; товаровед в горпромторге. В сороковом поступил в Заочный институт советской торговли. В мае родилась вторая дочь Светлана.

О жизни до Мариуполя вспоминать не любил. В Ильницы заехал однажды — чтобы утопить в реке спрятанный в доме пистолет. Помогал сестре Галине, мужа которой, сотрудника советского консульства в Польше, отозвали в Москву, объявили шпионом и без проволочек расстреляли. Радовался успехам брата Болека, который заканчивал в Киеве университет. Боялся ночных звонков.

Но забрали не его, а тестя Ивана Алексеевича, которому коллективный ученический донос вменил в вину восхваление царского режима. Проходили «Войну и мир», и Иван Алексеевич с чрезмерным воодушевлением говорил о двенадцатом годе.

Выпушенный спустя четыре месяца (когда Ежова сменили на Берию), тесть шепотом рассказывал, как не давали спать, заставляли держать над головой поднятый за ножки стул, а стоило опустить руки, били резиновой палкой по пальцам и все требовали подписать какую-то бумажку.

После освобождения Ивану Алексеевичу литературу не доверили, но взяли учителем труда — благо, умел работать руками. Как-то он вынул из песочных часов треснувшее во времена оные стекло, бережно собрал в дореволюционную коробочку из-под монпансье бурые с золотистыми вкраплениями крупинки. Знакомый стеклодув сделал новую колбу, аккуратно запаял в нес древний песочек. Колбу вставили в футляр со следом посоха старца Савватия, и часы иезуита Меркурио начали новую жизнь.

В июне сорок первого Владислав Тимофеевич получил письмо от брата — Болек сообщал, что командирован на Западную Украину. В том же июне Петровы похоронили бабку Меланию. [20 июня 1941; 25 сивана 5701; 26 джумада I 1360]

Глава Э (XXXV),

в которой автор предоставляет слово своим родителям

Валентину и Татьяне Метровым.

Магнитозапись, июнь 2002-го

Мать. Папа приехал утром, кажется. 8 октября сорок первого... да, наверное, это было 8 октября. Немцы