Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

пяти километрах от Троицка, и мы каждый день в любую погоду пешком туда и обратно. В мороз, а до тридцати пят градусов доходило, грелись у паровозных котлов... Как-то мы, пацаны, умудрились спихнуть с рельсов паровоз и еле спаслись от обвинений во вредительстве. Всю ночь с работягами, которых определили нам в наставники, ставили его обратно, и после этого быть железнодорожником мне вконец разонравилось. Очень радовался, когда отцовское училище решили вернуть в Борисоглебск, — это уже когда немцев турнули на запад. Обратно ехали чуть не два месяца. По каким-то причинам теплушки с офицерскими семьями отделили от училищного эшелона, он ушел, а нас все время загоняли в тупики. Еда кончилась, неизвестность полная. Матерям нашим это надоело, озверели до того, что избили начальника какой-то станции в Поволжье...

Мать. А наш папа, чтобы вернуть нас в Мариуполь, поставил несколько бутылок трофейного коньяка своему сослуживцу, у которого в мариупольском НКВД служил родственник. Тогда мало кому разрешали сразу вернуться из эвакуации в освобожденные города. И вот в Шакшу пришел запрос, маму вызвали в НКВД без объяснений, она пошла как на казнь, с нами прощалась... Благодаря этому запросу мы и уехали из Шакши. Это было уже в сорок четвертом. А папа оказался в Мариуполе вскоре после его освобождения, на месте нашего дома нашел пепелище, и кто-то сказал ему, что хозяева погибли. Он пошел по городу, свернул на Карла Либкнехта и видит: идет дедушка Ваня. Живой!.. Дедушке в оккупацию досталось. Кто-то донес, что у него мать еврейка, а он и сам об этом забыл. Пришлось ему прятаться по знакомым, потом перебрался в деревню. Там, слава Богу, никому до него дела не было... На войне с японцами выжил, потом чуть махновцы не расстреляли, от немцев и в первую и во вторую оккупацию бегал, в тридцать седьмом сидел, а вот ведь какой веселый, несмотря ни на что, был старик...

Отец. Выпить любил. В пятидесятых мы каждое лето ездили к ним в гости, на море, и всегда одно и то же... Выходил в пижаме, якобы прогуляться возле дома, и стремглав несся в магазин. Потом засунет бутылку в штанину и идет, как в ни в чем не бывало, держит ее через карман — прячет, чтобы бабушка не ругалась. А бабушка к пяти утра ходила на рынок за бычками, жарила их на завтрак, мы вставали и сразу завтракать, а тут дед с бутылкой...

Мать. Но меру знал. И работать умел. Ведь все погибло, с нуля пришлось начинать.

Отец. И мы, когда вернулись в Борисоглебск, тоже начали с нуля: от квартиры голые стены оступись, спали на полу... Отец, когда прилетал на побывку, добился, чтобы нам поставили солдатские койки. Благодаря этой его побывке через девять месяцев у нас родился Вовка. А когда он улетал, то забрал с собой на фронт Альберта. Тот связался с блатными, и чтобы это дело пресечь... На фронте отец пристроил его к автомобилям при авиачасти, и получилось, что Альберт в пятнадцать лет стал полноправным солдатом. Так и прошоферил брат до конца войны... А меня зачислили воспитанником в музыкальный взвод при училище, научили играть на кларнете. Нот не знал, играл со слуха, но играли-то все больше на похоронах — эвакогоспиталей, вроде того, в котором Владислав Тимофеевич начал войну, в Борисоглебске, по моему, хватало...

Мать. Папа в сорок третьем уже был в 3-й танковой армии (сохранился приказ от 6 января 1943 г. о назначении техника-интенданта 1-го ранга Осадковского Владислава Тимофеевича начальником ОВС 467-го гв. минометного полка: 16 июля того же года ему присвоено звание старшего лейтенанта. — В.П.). Там вышла история, подробностей я не знаю, но вкратце: они с шофером заехали к немцам, отстреливались, те бросали в них гранаты, и папу задело осколком, чиркнуло по затылку. Машина их сгорела, но они сумели выбраться к своим... Шрам у него на всю жизнь остался.

Отец. А у моего отца что-то случилось с глазами — резко ухудшилось зрение, испанское ранение сказалось. С середины сорок четвертого он уже не летал... Плохое зрение, очень может быть, его спасло: до конца войны оставался год, мало что еще могло произойти. Правда, кое-что чуть не произошло со мной — и себя и его мог подвести. В Троицке в школу я не ходил, и когда воспитанников музвзвода решили образовывать и проверили наши знания, то я и на пятый класс не тянул. Усадили нас за парты. И вот учительница истории заглядывает в мой учебник, а там я, дурак был, бороды всем пририсовал, и Сталину тоже. Училка эта, жена училищного офицера, сразу понеслась в особый отдел. И зовет меня особист Синцов, который уж на фронте побывать успел и вернулся после ранения на прежнее место. Как он меня материл! Кричит и пистолетом трясет перед физиономией: «Сволочь, отец на фронте кровь проливает, а ты товарища Сталина позоришь! Еще раз что-нибудь такое про тебя узнаю, пристрелю!» А потом снял ремень и пряжкой по моему худому заду... А учебник при мне сжег — вещдок, выходит, уничтожил. В известном смысле рисковал — а ну как историчка не успокоилась бы, еще бы куда донесла...

Мать. А я в школу в эвакуации первый раз пошла, но почти не училась. Там, наверное, туберкулез мой и начался, который позже в Германии обнаружили. Голодали ведь... Через два дня на третий детям до пяти лег давали яйцо, то есть Светке было яйцо положено, а мне нет. Мама одно яйцо прятала, а варила нам по яйцу, когда получала второе... Другие люди хотя бы огородики разводили, но у мамы и это не получалось — ничего не росло, а какие-то ростки непонятные сожрала коза... А как мама ее доила — и смех, и грех: половина молока на землю. Сейчас смешно, конечно, вспоминать, а тогда... Хотя если бы не эта коза, вообще не знаю, что бы мы делали!.. Какое счастье было, когда смогли вернуться в Мариуполь! Приехали со здоровенным деревянным чемоданом, мама тащит его, надрывается, идем, ищем дом, где поселились бабушка с дедушкой...

Отец. Который успел евреем побывать!

Мать. Он рассказывал эту историю так, что все от смеха валились и забывали, что он был на волосок от гибели... Евреев мариупольских немцы почти всех поубивали. Шаповаловы, кстати, прятали у себя еврейскую семью, своих довоенных знакомых... Так вот, ищем дом, а тут бабушка бежит навстречу, плачет. Они ведь два года, до самого