Останься со мной - Айобами Адебайо

Айобами Адебайо

Останься со мной

Ayọ̀bámi Adébáyọ̀

Stay With Me

Copyright

. Строки, 2025

* * *

С любовью и признательностью моей матери, доктору Олусоле Фамуреве, благодаря которой наш дом был и остается страной чудес, где каждая комната до краев наполнена книгами.

И моему отцу, мистеру Адебайо Фамуреве, оставившему после себя библиотеку и память.

Часть I

1

Джос[1],

декабрь 2008 года

Сегодня я уезжаю из этого города и возвращаюсь к тебе. Сумки собраны, пустые комнаты напоминают, что надо было ехать еще неделю назад. Мой водитель Муса с прошлой пятницы спит на посту охраны, ждет, что я разбужу его на рассвете — и мы поедем. Но сумки по-прежнему собирают пыль в гостиной.

Я раздала стилистам из салона почти все, что приобрела, пока жила в Джосе, — мебель, электронику, даже лампы. Уже неделю нечем скоротать бессонницу: ворочаюсь в кровати даже без телевизора.

В Ифе меня ждет дом. Дом стоит возле университета, где мы с тобой познакомились. Представляю его сейчас: он похож на этот, в нем много комнат для большой семьи — мужа, жены, детей. Я должна была уехать на следующий день после того, как демонтировали сушильные колпаки. Планировала неделю обустраивать новый салон и обставлять дом. Привыкнуть к новой жизни, прежде чем снова увидеться с тобой.

Дело не в том, что я привязана к старому дому, нет. Я не стану скучать по немногим друзьям, которых тут завела, по тем, кто не знал меня до того, как я сюда приехала, по тем, кому годами казалось, что они меня любили. Уехав, я даже не вспомню того, кто просил моей руки. Тут никто не знает, что я все еще замужем за тобой. Я рассказывала лишь часть истории: я была бесплодна; муж взял другую жену. Никто не допытывался, и про своих детей я ничего не говорила.

Я задумала уехать, когда убили трех ребят из Национальной молодежной программы[2]. Решила закрыть салон и ювелирный магазин, не имея дальнейшего плана, еще до того, как пришло приглашение на похороны твоего отца — карта, указавшая мне путь. Я запомнила имена этих ребят, знала, на кого они учились в университете. Моей Оламиде было бы сейчас примерно столько же лет; она тоже сейчас оканчивала бы университет. Я читала о них, а думала о ней.

А ты вспоминаешь Оламиду, Акин?

Я мучаюсь бессонницей, но каждую ночь все равно лежу, зажмурившись, и перед глазами встают фрагменты прежней жизни. Я вижу наволочки с батиковой росписью в нашей спальне, наших соседей и твою семью, которую я некоторое время ошибочно считала своей. Я вижу тебя. А сегодня вспомнила лампу для прикроватного столика, которую ты подарил мне через несколько недель после свадьбы. Я не могла спать в темноте, а когда мы включали верхний свет, тебе снились кошмары. И ты купил лампу. Не предупредил, что нашел компромисс, не спросил меня, нужна ли мне лампа. Помню, я поглаживала бронзовое основание и любовалась абажуром из разноцветных стеклышек, а ты спросил, что бы я вынесла из горящего дома. Я с ходу ответила: «ребенка», хотя тогда у нас еще не было детей. «Я имел в виду вещь, а не человека», — уточнил ты. Но, кажется, обиделся, что я выбрала ребенка, а не тебя.

Заставляю себя встать с кровати, снять ночнушку и одеться. Не хочу больше тянуть. Вопросы, на которые ты должен мне ответить, те, что больше десяти лет не давали мне покоя, гонят меня вперед. Я беру сумочку и иду в гостиную.

Семнадцать сумок выстроились в ряд и ждут, пока их отнесут в машину. Смотрю на них и вспоминаю, что в каждой. Если бы этот дом загорелся, что бы я вынесла в первую очередь? Приходится как следует напрячься, потому что первым делом в голову лезет «ничего». Выбираю сумку с вещами на один день, которую планировала взять на похороны, и кожаный саквояж с золотыми украшениями. Остальное привезет Муса.

Вот, значит, как — прожила здесь пятнадцать лет, и, хотя мой дом не горит, с собой готова унести лишь смену одежды да сумку с золотом. Все самое ценное — внутри, заперто в груди, как в могиле. Все незыблемое, что есть в моей жизни, — там; там, как в гробу, хранятся мои сокровища.

Выхожу на улицу. Солнце встает над горизонтом, окрашивая небо в фиолетовый. Холод собачий. Муса стоит, прислонившись к машине, и чистит зубы палочкой. Увидев меня, сплевывает в чашку и кладет палочку в нагрудный карман. Открывает дверь машины; мы здороваемся, и я сажусь на заднее сиденье.

Муса включает радио и щелкает каналы. Выбирает тот, где вещание начинается с государственного гимна. Мы выезжаем из нашего квартала; охранник у ворот машет на прощание. Впереди расстилается дорога, окутанная мраком. Мрак постепенно редеет; занимается заря. Дорога ведет меня обратно к тебе.

2

Илеша[3],

1985 год

Увидев их, я сразу поняла, что они готовы к бою. Я видела их сквозь стекло в двери. Слышала их голоса. Они не заметили, что я почти минуту стояла по ту сторону двери; я хотела уйти, оставить их, подняться в комнату и снова уснуть. Думала, вдруг они растают на солнце и превратятся в мутные коричневые лужицы. У Ийи[4] Марты был такой толстый зад, что, если бы он растаял, эта лужа залила бы все наше бетонное крыльцо.

Ийя Марта была одной из четырех моих мачех и старшей женой отца. Она стояла на крыльце с Бабой[5] Лолой, дядей Акина. Оба ссутулились под палящим солнцем; на лицах застыли хмурые отталкивающие гримасы. Впрочем, стоило мне распахнуть дверь, и разговор затих, а лица расплылись в улыбках. Не успела Ийя Марта и рот открыть, как я догадалась, что она скажет: что-то нарочито ласковое, как будто мы с ней близки, хотя это было не так.

— Йеджиде, дочка! — просияла она и прижала к моим щекам свои влажные мясистые