Боль других - Семен Борисович Ласкин

Семен Борисович Ласкин

Боль других

(сборник)

Предисловие

Книга молодого писателя — это мир большой или малый, но мир неожиданный, мир молодой, мир — ровесник самого автора. И если этого в книге нет, если в ней нет ни мира, ни автора, если в ней все похоже на читанное нами раньше, мы закрываем книгу, как закрывают дверь в учреждение, куда приходят за справкой, но где справок не выдают.

Я не раз раскрывал книги молодых начинающих писателей с чувством ожидания узнать нечто новое и незнакомое. С таким же чувством я знакомился с книгой Семена Ласкина, когда она еще была рукописью.

Не обманула ли мои ожидания книга Ласкина? Нет. Читая ее, я видел жизнь сквозь призму жизненного опыта молодого писателя и молодого врача, приобщившего нас к тем обыденным фактам действительности, которые становятся необыденными, выпуклыми, заметными от соприкосновения с горячим и живым чувством художника.

Когда хотят похвалить молодого писателя, выдать ему аттестат художественной зрелости, говорят, что у него есть свой почерк. Есть свой почерк и у Семена Ласкина, если понимать под этим словом то́, что понимаю я. Ласкин умеет все неповторимое и особенное, что он пережил и сделал достоянием своего опыта, своего знания жизни, сделать достоянием нашего опыта, нашего знания жизни. Он умеет претворить наблюденное в живые образы своих современников.

Семен Ласкин находится в начале своего творческого пути. Он член литературного объединения молодых ленинградских писателей-прозаиков. Из этого объединения вышли такие известные молодые писатели, как Глеб Горышин, Виктор Голявин, Андрей Битов, Рид Грачев. Пришел черед и Семена Ласкина шагнуть из стен объединения в большой мир советской литературы.

В течение нескольких лет мне довелось руководить этим литературным объединением и наблюдать, как росли молодые писатели, в том числе автор этой книги, печатавший свои произведения в «Юности», «Неделе», «Неве» и др.

Книга Ласкина — современная книга, включенная в русло тех тем, которые волнуют советскую молодежь. Книга состоит из повести и рассказов. Свою повесть молодой автор назвал «Боль других». Это, как мне кажется, очень удачное название определяет и выражает не только тему повести, не только характер и духовный склад ее главного героя — молодого врача, но и мироощущение самого автора.

Чувствовать боль других — это призвание каждого настоящего врача. Но разве это не призвание и писателя? Недаром самый человечнейший и чуткий из писателей Антон Павлович Чехов был не только писателем, но и врачом.

Семен Ласкин и его герой умеют чувствовать боль других. И в этой человечности, которая пронизывает лучшие страницы книги, читатель увидит то, что является характерным для нашей жизни.

Геннадий Гор

Боль других

Часть I

Глава 1

Рабочая смена уже прошла. На улице никого не было. Я не спеша шел на работу. Какая-то вялость во всем теле мешала идти быстрее. Такое бывает, когда переспишь и не сделаешь зарядку, да еще не успеешь выпить стакан чаю. Наверное, это и значит «встать с левой ноги». У самой больницы без трех минут девять я умудрился перекинуться новостями с дворником Кукушкиным, для меня — дядей Фадеем. С первого дня мы испытывали друг к другу явное тяготение и были на «ты».

— Что нового в Доминиканской Республике? — спросил я.

Дядя Фадей глядел хмуро: видно, с утра что-то случилось.

— Поторапливайся, — сказал он. — Все уже прошли. И главный не в духу́.

— Ну?

— Вот те и «ну». Выговор дал. Плохо, говорит, подметаю. А чего лучше? Все одно — сыплет.

— Так и сказал? — нарочно переспросил я, протягивая сигареты.

Фадей насаживал на палку метлу.

— Проявил гибкость? — домогался я.

Дворник что-то прошевелил губами, но сигарету принял.

— Нет, — огорченно сказал я. — Ты не борец. Нужно отстаивать свои убеждения.

— Иди, иди, — буркнул дядя Фадей и зло шарахнул метлой по снегу. — Пошути с Сидоровым.

— И пошучу, — сказал я, не спеша поднимаясь на крыльцо.

Дежурная сестра посмотрела на меня с явным удивлением и пожала плечами.

— Уже девять. Начинается пятиминутка.

— Куда спешить? Каждый раз одно и то же.

Я надел халат и спокойно побрел в кабинет к главному. Мимо, дернув меня за рукав, пролетел, будто на пожар, заведующий приемным покоем, человек боязливый и осторожный.

— Уже девять!

— Как быстро бежит время…

Он замер на месте.

— Вы с ума сошли!

Пробежала Марго, моя приятельница, схватила меня под руку и стала тянуть к кабинету.

— Скорее, скорее, опаздываем.

— Во сколько отходит поезд?

— Брось дурачиться! Сейчас Сидоров тебе все выскажет.

На ее лице появились красные пятна; они разливались, и лицо Марго стало походить на цветную географическую карту.

— Беги, беги, — сказал я.

— Пойдем вместе, иначе тебе так влетит, что не возрадуешься.

Она нервничала, и я побежал. Нельзя же быть хамом и пренебрегать солидарностью товарища.

В кабинете главного было полно народу. Марго вошла за мной, немного сутулясь и бормоча извинения, точно ее в чем-то уже обвинили. Это мне совсем непонятно. Когда я смотрю на честных людей, которые, сгибаясь, входят в кабинет своего начальства, то испытываю чувство неловкости, словно подглядел то, чего не должен был видеть.

Петр Матвеевич Сидоров сидел за письменным столом и писал. Он даже не поднял головы, и я с некоторым огорчением подумал, что моя независимость осталась незамеченной.

С Сидоровым у нас сложные отношения. Мы испытываем друг к другу что-то вроде невысказанного сострадания. Кроме того, он постоянно отмечает мои недостатки:

— Видите ли, Георгий Семенович, неплохие руки и голова — это еще не все, даже для хирурга. Я значительно больше ценю в человеке собранность. Взгляните на себя: где колпак?

Колпак я действительно не ношу. В конце концов может человек позволить себе маленькую слабость? Другое дело — в операционной.

— Вы молоды, — говорит Сидоров, и мне становится неловко за свои двадцать шесть лет.

— Посмотрите, как я…

И я охотно смотрю на Сидорова. Мне приятно согласиться. Для себя я давно решил, что главный является примером самодисциплины. По нему можно проверять часы. В восемь он появляется в больнице и к пятиминутке успевает пройтись по