Пыжма - Елена Антипова

Елена Антипова

Пыжма

© Антипова Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

* * *

Часть I. Исток

Глава 1

Игоря я боялся всегда. Дядька еще не появился в старой бабушкиной квартире и не приехал в дом на Пыжме, а я уже боялся его. Я и видел-то только фото, где он, новобранец, в свежем армейском комплекте сидит между своей матерью и моим отцом. Фотографии нецветные, но я знал, что волосы Игоря белые, белее самых светлых волос. И брови у него белы, и ресницы тоже, а глаза у него прозрачные, чуть голубые, но в них я старался не смотреть, даже на этих снимках. Часть наших семейных фото были оформлены в бархатные паспарту и рамки, украшенные блестящей под лаком соломенной аппликацией. Это было красиво, и я не сразу поверил, что эту кропотливую работу проделал Игорь.

В детстве я слышал от взрослых, что Игорь сидит в тюрьме. Тогда я не знал, за что он отбывал срок. Много позже пьяный отец рассказал. Впервые Игорь попался на том, что вынес из квартиры собутыльницы старый телевизор с перегоревшим кинескопом. Хотел продать и купить еще водки. Во второй раз, уже после моего рождения, его взяли за китайские шторы, которые он стащил в очередном притоне. Откуда они там только взялись? Я, признаться, был немного разочарован масштабами преступлений Игоря, но бояться его так и не перестал.

Мне было девять, когда он вышел. Бабушка с дядькой давно осели в Поветлужье, ближе к Бакам[1], дальше от Воскресенского. Доили и чесали коз, сбивали масло, пекли хлеб. Я бывал у них летом. В пустеющей год от года деревне я тосковал. Бабушка суетилась, варила зеленые щи, ставила промеж грядок раскладушку для моего дневного сна, дарила раскраски и карандаши. Дед Никита – бабушкин брат – отдал мне свою коробку для червей с дырками по крышке, зеленую. Я был рад, напихал в нее кузнечиков, а назавтра мы ходили на Большое озеро, и я простыл, три дня возился под ватным одеялом. Вспомнил о коробке только день на седьмой, открыл и сморщился от жуткого смрада и стыда. Долго мыл с хозяйственным мылом, капал «Тройной», все равно пахло. Забросил коробку с глаз долой в бурьян, чтобы забыть.

Но это было еще до Игоря, году в девяносто седьмом. Тогда в доме – бабушка говорила: «в избе» – трое нас было людей и один пес Полкан. И на дворе три козы, не считая козла. Другой скотины бабушка – крошечная женщина, которую к восьми годам я почти перерос, – не держала. Дед Никита был ростом еще ниже нее и речь имел неразборчивую, что обрекло его на холостяцкую жизнь. Его я тоже боялся, оттого что не мог понять, что он мне говорил. Он бормотал что-то, кажется, важное, заглядывал в глаза, а я переспрашивал по нескольку раз, но все равно не понимал и чувствовал себя неловко. И еще хуже делалось мне, когда Никита, не сердитый, а расстроенный и смущенный, отворачивался и косолапо брел к бабушке, передать свое послание через нее. Эти маленькие люди, кажется, любили меня. А я их?

В душном городском лете, слыша от матери вопрос, не хочу ли в Пыжму, я зажмуривался, ощущал острый запах мертвых кузнечиков, крапивы, калины и козьего пота. Хотелось мотать головой, просить остаться, не ехать во что бы то ни стало. Но дома был отец, его бутылки, материны соленые огурцы и просоленные платочки. Я кивал, я уезжал и тосковал потом на изъеденной осами завалинке.

Когда я увидел Игоря в первый раз, была осень. Мне уже двенадцать или тринадцать, я подрос. Подрос и мой страх. Сначала мы ехали в электричке с отцом. Он спал, отвалившись на реечную спинку, я смотрел в окно, ковырял лак на скамье, следил, не появятся ли контролеры. Отец велел его разбудить, как только они войдут в вагон. Я так и сделал, и мы подхватили брезентовый рюкзак и пакеты, вылетели в тамбур, а из тамбура – в гробовое, лязгающее щелью пространство между вагонами. Я уже делал это, но каждый раз словно стена поднималась передо мной, когда нужно было пронести ногу над пустотой. Казалось, эта узкая щель сейчас ухватит меня за лодыжку, зажует и проглотит – туда, вниз, на мелькающие шпалы. Отец толкнул меня под лопатки, я треснулся плечом о двери соседнего вагона, а потом мы неслись дальше, дальше, пока не получалось, что вот она, наша станция, и можно, наконец, сойти.

Двери электрички открылись в поле. Я, может, путаю, но, кажется, не было там никакой платформы, и отцу пришлось прыгать первым, чтобы потом ловить шершавыми ладонями меня, уже большого, но нескладного подростка. Игорь нас встречал, пришел вдоль рельсов. Он был огромен. Там, где мы с отцом делали два, а то и три шага, ему доставало одного. И в самом деле, он оказался бел волосами, и оттого эта белизна выделялась особенно, что лицо его уже успело закоптиться на небогатом ветлужском солнце. Игорь хотел обратиться ко мне, но не умел. Тогда он попробовал заговорить с отцом – прерывисто, заикаясь на каждом первом слоге каждого первого слова. Выжимая речь, он, как голубь, двигал шеей вперед-назад, но захлебывался и начинал заново. А я начинал бояться его еще больше.

Вечером отец с Игорем пили водку. Я прятался от них на дворе, разглядывая сквозь щели между досок мокрые козьи носы, и пораньше лег спать рядом с бабушкой. А следующим утром Игорь пошел с нами в лес, и я боялся оставаться с ним наедине на пустой поляне или видеть его спину в пихтовой чаще. Он шествовал, раздвигая ветки возле лица, на перинном мху от его сапог оставались огромные, заполненные водой следы-озера. Я не думал, как прежде всегда бывало, о диких зверях, о встречных недобрых людях, не боялся вопросов отца невпопад об учебе и о «невестах». Я весь был – струна – перед Игорем, сводным братом его.

Моя фамилия – Фадеев, но это не фамилия моего отца. Я выбрал ее в двадцать лет, когда менял паспорт. Это фамилия моей учительницы, привившей мне любовь к чтению. Нет, она не знает об этой моей дерзости. Узнала бы – удивилась. Фамилия моего отца – Тарасов, но