Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

— Целый хурджун… И все оставлю тебе, а ты делай, как я тебе говорю…

Бай и белобрысый гость засмеялись…

Этот смех услышал Кочкули, когда подходил к дому бая. Конечно, дальше порога его не пустили. А когда он, переминаясь с ноги на ногу, поведал баю о том, что больше у него работать не может, тот стал упрекать его:

— Ну, что ты говоришь, Коч-пальван! Конечно, уйти твоя воля, но ведь ты мой должник. Когда ты женился, я тебе и кибитку справил, и овец дал, и верблюдов, и калым за жену тоже я заплатил! Вот расплатись со мной, и ты сам себе хозяин!

Пальван не верил своим ушам. Оказывается, бай его благодетель!

Видя, что работник его вконец растерялся, Ислам-бай смягчился:

— Ну, ладно, Коч-пальван, ступай, подумай, потом приходи… А пока… — эй, жена! Завари-ка для гостя моего чаю и принеси чайник!

— Тогда с чаем плохо было, — пояснил собеседник, и бывало так, что муж пил один сорт чая, а жена — другой.

Жена бая принесла чай. Кочкули пил и чувствовал, что все заботы куда-то исчезли, а в тело входила приятная истома, печали забывались, все вокруг казались славными и добрыми людьми.

Потом бай отсыпал в один чарык[1] горсточку зеленого чая, в другой положил небольшой, величиной в спичечный коробок кусочек, от той коричневой палочки и подвинул их Кочкули:

— На вот тебе моего чая… Да подумай о том, что я тебе сказал. Как надумаешь, приходи… — проговорил он, усмехаясь.

Покорно склонившись, Кочкули ушел.

Так началось его приобщение к терьяку. Втянулся он незаметно, и получал от этого удовольствие. Все для Кочкули казалось прекрасным, силы в нем умножались, бай был для него родней отца. Уходить от него он уже не думал и был готов ради него на все, лишь бы он снабжал этим зельем.

Он снова таскал огромные мешки, водил байские караваны, рубил для него дрова… Занимался тяжелой работой и дома. Казалось, что силы его неисчерпаемы… пока действовал терьяк.

Но не прошло и пяти лет как Коч-пальван стал чувствовать себя совершенно разбитым. Он уже не мог поднять огромный мешок — пот заливал глаза, подгибались колени, сердце было готово выскочить из груди. Теперь он стал дряхлым и слезливым. А бай все реже давал ему терьяк и все чаще попрекал куском хлеба. По его словам получалось, что он, Ислам-бай, содержит семью Кочкули только из милостыни, хотя это было не так. Кочкули выполнял всю тяжелую работу по дому, жена его ткала баю ковры и валяла кошмы, дети таскали воду и подметали двор.

А однажды бай, уже откровенно тяготившийся Коч-пальваном, вовсе не дал ему зелья и сказал, что больше не намерен кормить нахлебника. Как подбитая собака, поплелся он домой.

— Неужели он не мог одним махом бросить это дело! — горячо воскликнул я.

— Эх, брат! Легко сказать "бросить". Многие в ауле говорили ему так. А он, не вступая в долгие объяснения, отвечал им: "Вот попробуйте, привыкнете к этой отраве, а потом советы давайте!"

Пришел Кочкули домой, собрал кое-что из одежды и понес все к одному купцу-прощелыге, который тоже этим зельем промышлял. Выменяв немного терьяка, он опять забылся в сладком дурмане. Но шли дни, а денег ни на еду, ни тем более на зелье у Кочкули не было. И он снова пошел к баю.

Ислам-бай полулежал на пестрых подушках и, прихлебывая чай, вел неторопливую беседу с муллой. Увидев на пороге Кочкули, брезгливо поморщился и тихо сказал мулле:

— А этому нужно одно… отрава… Эй, Кочкули, чего пришел? Мне нужны крепкие работники, а ты посмотри на себя — от ветра падаешь!

— Вах, бай-ага, я буду до конца дней молить аллаха о ниспослании тебе дальнейшего богатства и благоденствия… прошу лишь об одном: дай немного зелья! — униженно молил пальван.

— Да… да ты что! Что же у меня, по-твоему, клад зарыт, что ли? Ступай прочь!

— Бай-ага…

— Слушай, — вдруг переменил тон Ислам-бай. — У тебя, кажется, дочка есть, Айджемал. Отдай ее мне в жены! Вот мулла нас повенчает, а я, так и быть, помогу тебе.

От этих слов у Кочкули пропал дар речи. Наконец, совладев с собой, он сказал сдавленным голосом:

— Да как же так, бай-ага, она же дитя еще…

— Ничего не дитя, ей уже тринадцать лет… У нашего народа есть поверье: кинь в девочку шапкой, если она не упадет, ее можно отдавать замуж.

— Но она же дочь Неркули-джана!

— Не поминай имени своего брата в моем доме!

— Вах, бай-ага, как вспоминаю, в каких муках умер мой брат…

— Мы не на поминках… Не нравится — уходи прочь, — вскричал взбешенный бай.

Не смог Кочкули сдержать горечи и слез. Ноги его подкосились, и он, выйдя во двор, уселся на кучу золы возле очага.

Молодость нетерпелива, и я воскликнул:

— Неужели пальван, хоть и бывший, уселся на золу!..

— Да, брат, на золу! Ведь что с человеком проклятый бай сделал. Кочкули когда-то равных себе не знал. Но что делать бедняге, когда у тебя нет ни здоровья, ни сил, ни лихих родственников-джигитов, которые могли бы постоять за тебя и твою честь? А бай богат, бай всесилен…

— А сам Ислам-бай пользовался наркотиком?

— Еще как! Но ведь он был сыт, тяжелым трудом не занимался, дом его был полной чашей… Загривок у него был как у быка.

На другой день опять пришел Кочкули к баю. И снова у бая был мулла.

— С-алам алейкум, бай-ага… Салам-а-лейкум, мулла-ага…

— Ну, зачем пришел? — грубо спросил бай. — Подумал или нет?

Молчал Кочкули. За него ответил мулла:

— Молчит, значит согласен. По рукам, Ислам-джан! Поздравляю!

— Ну, вот что я скажу… Коч-пальван, — обратился. Ислам-бай к батраку. — За Айджемал я ничего не дам. Ее калым покроет твой долг. И пусть завтра приходит в мой дом как жена. А зелья я тебе дам. Завтра…

Ничего не ответил Кочкули, как побитая собака поплелся домой.

Что было делать? Ведь раньше женщину не спрашивали: хочет ли она замуж или нет. Продавали за калым так, будто она и не человек, а животное какое. И что она, бедняжка, могла поделать? Только плакать — вот её участь. Эти мужчины придумали пословицу: "Бабьи слезы, что вода, высыхают без следа…" А женщину они не красят… Такая это уж их доля была…

И как же они стали жить? Неужели Айджемал полюбила старого Ислам-бая? — мое нетерпение не давало мне покоя.

— Как жили! Эх, брат, молод ты еще… Только