Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

оттенки. С весною и летом, принесшими радости глазу, пришли и две беды: в гарнизоне расплодились вши и блохи, а жгучее южное солнце и авитаминоз привели к ожогам кожи и заболеваниям пеллагрой[53]. От блох не помогал ни керосин, ни английский порошок. От тоски вообще ни что не помогало. Самое вожделенное развлечение лагеря – поездки в город, выход за периметр, но они не всем по карману. Объявленные футбольные матчи и намеченные на лето Олимпийские игры по плаванию, перетягиванию каната, метанию копья, бегу, прыжкам в длину и высоту, толканию ядра, гимнастике на снарядах необыкновенно подняли дух в гарнизоне. Футбольных команд образовалось несколько десятков, но регистрировали тех, кто как «Галлиполи-спорт» сшили себе спортивную форму и мячи. Чемпионат начался серией матчей с французами, на которые турки приглашались в качестве зрителей и арбитров. Почти во всех матчах побеждали игроки Добровольческой армии, русские с азартом боролись за мяч; французы остервенения русских не понимали. В одном из матчей сошлись и Тулубьев с Абу:

– Ami! Друг!

– Абу! Salut!

По общему счету побед русские снискали себе славу непобедимых, задев тем самым гордость не одних французов. Вскоре с английского крейсера, стоявшего в водах Дарданелльского пролива, пришел вызов. Новость про игру с англичанами привлекла на матч несколько тысяч зрителей из города, лагеря и эскадры союзников. Тулубьев с Кострицыным не слыли завзятыми футболистами и на тот раз остались в болельщиках за своих. Да и матч кончился слишком быстро, к разочарованию одних, к ликованию других, англичане покинули поле, не доиграв до финального свистка и проигрывая русским в сухую 4: 0.

Сильно разнообразило жизнь море. С каждым следующим днем тепла на пляже появлялось все большее число охотников купаться. Взрослые турки смотрели с недоумением, как сотни голых тел кувыркаются в прибрежных водах. После непобедимости в футболе, русские, заходившие в море, по местным меркам ледяное, казались богатырями. «Богатыри» вскоре выстроили в воде трехэтажную вышку в форме пирамиды и с ее трамплинов ныряли на глубину. Новый аттракцион пользовался успехом у всего населения лагеря, у детишек в особенности. «Дамский пляж» за гарнизонным ограждением охранялся караулом, какой не подпускал любопытствующих сенегальцев, греков и турок. С приходом тепла ушли сложности нескольких прожитых в «Голом поле» месяцев: потребность обогреваться и отсутствие бань. Плелись сети, мастерились удочки. Теперь существенно расширился рацион; с берега и с лодок ежедневно ловились барабуля, камбала, кефаль. Рыбаки особо почитались в лагере как добытчики. Теплое море и жгучее солнце неминуемо вызывали между мужчинами и женщинами влечение друг к другу и к жизни.

Но даже все объявленные весною и нахлынувшим летом развлечения не разбавляли убийственную повторяемость, однообразие жизни на полуострове и нервно-выжидательные настроения. Самым частым вопросом после «кому?» – имевшим ответ, по-прежнему вставал вопрос без ответа:

– Мы все время сидим, почему?

– Почему мы здесь стоим?!

С повышением температуры морской воды и Тулубьев пришел к морю. В свободные от дневальной службы или занятий военным артикулом дни плавал часами, до изнурения, в воде никто не прерывал его одиночества. Однажды его подобрала турецкая фелюга, сочтя за тонущего. А он, наверное, и не сопротивлялся бы морской пучине, если силы оставили его. В фелюге под косыми парусами катались женщины из гарнизона и турчанки, вместе пели русские песни. Белые косынки, босые ноги, бронзового загара локти и шеи, близость хрупких женских тел и любопытных глаз, глядевших на него, сидящего на борту в сырых подштанниках и с голым торсом, родные напевные голоса – голоса родины, так обидно-больно напомнили о драгоценном прошлом, что хоть топись.

В фелюге сплетничали о предстоящей свадьбе певицы Плевицкой с генералом Скобелевым. Корпус давно ждал такого грандиозного события. В посаженных отцах, говорят, сам генерал Кутепов. Потом разговор перешел на гарнизонные театры, которые вырастали на «Голом поле», как ракушки после шторма. Намедни шестой открывается, почти у каждого полка свой театр. Каждая сцена с куполом, декорациями и занавесом, а зрительный зал под тысячу стоячих и сидячих мест на косогоре. Иногда по две постановки идут в воскресенье, и приходится первый акт смотреть на одной сцене, а ко второму перебегать на другую. В репертуаре в основном классические пьесы Островского, Чехова, Грибоедова и никаких Горьких с Мейерхольдами. Беседы в лодке об искусстве, как водится, окончились разговорами о еде. Союзники, оказывается, выгрузили с английского судна мороженые тушки австралийских кенгуру, каждая размером с барана. Дамы фыркали и морщили носики, уверяя друг друга, что есть кенгуру – моветон. Но Тулубьев прекрасно знал, как лишает человеческого свирепый голод, и первые месяцы пребывания в долине «Роз и смерти» тому подтверждением. Дамы, с удовольствием уписывающие черепаховый суп, и до кенгуру дойдут. Огнем и мечом, огнем и мечом выжгли их с родины. Не видать больше обедов из семи блюд с тремя подачами. Довольствуйся, беженец, заграничной подачкой, молись новому небу, старого для тебя нету. Ближе к берегу турки спустили парус и взялись за весла. Наслушавшись разговоров, отдышавшись, Тулубьев спрыгнул с борта и снова ушел в море.

Днями тысячи ног поднимают пыль в воздух, и над палатками в зной стоит желтое марево, оседающее в ночи. Со стороны моря желтый воздух над лагерем смотрится как подтверждение жизни на земле: в долине «Роз и смерти» тоже есть жизнь. Здесь обретается множество мужчин с бронзовыми торсами, поглощенных в свободное от учебы и несения службы время первобытными, пещерными занятиями. Близость моря и жгучее неславянское солнце дают послабления в гарнизонной жизни. Многие бывшие пехотинцы и кавалеристы ходят в шлепанцах, выправленных из прохудившихся сапог, закручивают бриджи выше колен, из драных брюк делают шорты. По лагерному негласному радио распространяется весть о скором объезде русских полков французским комендантом. Новость никого не трогает, и жители лагеря продолжают заниматься обыденным: скоблят черепашьи панцири, потрошат кошениль, раскладывают лавр на просушку. В платках, завязанных на затылках, похожи они на флибустьеров, потерпевших кораблекрушение.

Не то с объездом войск генералом Кутеповым или Главнокомандующим бароном Врангелем. К такому смотру в полках готовятся загодя. Исчезает пиратский наряд, уходит сам дух островного робинзонства, обмундирование приводится в положенное состояние. И замелькавшие малиновые тульи фуражек дроздовцев, черные марковцев, белые тульи голубопогонников алексеевцев выводят из состояния беженца в строевой вид доблестного воина Первого Корпуса Добровольческой армии. Ряды юнкеров вытянуты в ниточку, сплошь молодые проворные лица. Грудь третьего видна; все, как на подбор, в белых гимнастерках, с обшлагами на рукавах, отделанными тесьмой. Как удается парадную, а иногда единственную, форму держать в чистоте?! Тут едва ли спасает постановка на вещевое довольствие.

Тулубьев тоже