Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

налюбовавшись, отпускает. Не нести же «улики» собственных слабостей в роту. Как так у людей выходит: раздавить червяка, выскоблить черепаху, загарпунить икряную рыбу для них есть удачливость, одобряемый поступок, а любоваться миром в рисунке крыльев бабочки – мягкотелость, слабина характера. Потрясающая отрицательность и маловерие.

Снимки крылатых аполлонов, япанчи, орманов, аглай и султанов приходилось прятать от Фёдорова и отделенных на дне коробки для фотографических пластинок «"Ирисъ" Иосифа Покорнаго», а сверху заваливать их порченными негативами, которые до времени не выбрасывались. Поверх надписи «Ирисъ» и рисунка желтого цветка Боричка крупно вывел «брак». Коробку Иосифа Покорнаго он держал под своей койкой в бараке.

Остыв от обиды на Тулубьева, видя, как тот сам мается, слег, попал в лазарет после обрушающей новости о невстрече с невестой, женой, Кострицын не знал, как загладить вину. Ведь мог тогда же, услыхав ее обращение в радиорубке, броситься искать Родиона. Но и в голову не пришло, что адресат не слышит, когда слышат сотни и тысячи сошедшихся на лекцию к сараю радиотелеграфа. Да к тому же был вызван на дековильку, дежуривший там Технический взвод обнаружил поломку шпал на второй станции. После осмотра участка второй станции, по возвращению в лагерь искал друга в расположении. И даже его отсутствие не насторожило, напротив, бессознательно подсказывало: взводный теперь с женою. И когда объявившийся с банкой кошенили в руках и безмятежным выражением Тулубьев вдруг потемнел лицом от бьющей наповал новости, тут Кострицын понял свою ошибку.

Они с отделенными устроили особую встречу взводного из лазарета. Поставили букет полевых цветов на стол, где Тулубьев вел записи и расчеты по укреплению домов турок в Галлиполи. Сготовили праздничный обед из ухи и пирога с ежевикой, раздобыли через сенегальца Абу бутылку французского коньяку, всем по мензурке будет. Отпраздновали, Тулубьев оценил, благодарил, но оставался бледным и отстраненным. Потом они с Кострицыным в «купе» за развешенными влажными простынями, дающими в зной хоть как-то дышать в палатке, засели за письма. Кострицын нарочно просил читать ему старые письма, лишь над ними Родион теплел сердцем. В который раз вслух перечитывали письмо годичной давности, полученное от матери Тулубьева в России. И когда Родион дошел до места перечисления домашних новостей: сестра благополучна, муж ее получил должность по руководству городской канализацией, а племянник ходит в общественный детский сад, тут незнакомый голос за простынями с издевкою произнес: «Сдали мальца в общину. Скоро и баб сдадут». Тулубьев, разогнувшись пружиной, вскочил с койки и через мокрую простыню ударил говорившего. Кого ударил, того, не того, непонятно. Завязалась драка, их быстро разняли.

Лежа на тюфяке на «губе», всего и помнил, что первым ударом попал в лицо, а лица не видел. Передававшие на гауптвахту провиант разъяснили в записке, Тулубьев расквасил нос «констапупу», константиновцу, заходившему в гости к вольноопределяющимся из соседнего «купе». «Констапуп» в лазарете, Тулубьев на «губе». Десять суток за разбитый нос даже мало, сам Родион клял свою несдержанность, не объяснимую ни расстройством из-за приезда-сна Женечки, ни контузией, ни накопившейся усталостью «галлиполийского стояния» на одном месте. Мог бы вызвать стреляться, дуэли в полях за лагерем нередки, так как «суды чести», запрещенные с началом войны, снова разрешены. Даже походная, островная жизнь не расхолаживает, не упрощает отношения, как они повсюду в России упростились до нельзя.

Дисциплинарная гауптвахта располагалась рядом с гарнизонной комендатурой, неподалеку от мечети ордена крутящихся дервишей Текке и находилась в кубической полуразрушенной башне древней генуэзской крепости. В высокое окошко, до какого не дотянуться, ночью щерилась рябая луна. А днем туда долетали звуки грохота вагонеток с пролегающей поблизости дековильки, слышались окрики греческих полицейских, песни загулявших французских матросов и хихикающее кру-ду-ду-ду-ду-ду смеющихся горлиц. Да, смейтесь, голуби и горлицы, над несчастным одиночкой, поделом ему.

На вторые сутки заточения препроводили под арест помощника корпусного фотографа Боричку Брусникина, без фотоаппарата, с узелком в руках, смущенного и потерянного. Но после того, как его громко встретили арестанты, смущение тут же и сошло; все-таки хорошо быть заметной личностью. Тулубьев пригласил на свободный тюфяк рядом.

– То все стояли и сидели, теперь лежим. Вас-то за что, Бомочка? – спросил Родион, как обычно со смешинкой в глазах.

– Турки сдали, будь им неладно. Проник на турецкое кладбище, – оправдывался парнишка.

– Вот ведь, каждый второй попал на «губу» в городе, а вы на кладбище. Зачем же?!

– Запечатлеть могилы, историческая память! Знаете, господин унтер-офицер, у турок во дворах бывают холмики, могилы предков. Хотя начинаю сомневаться, могилы ли это.

– А вы, Бомочка, зовите меня Родионом Романовичем или вовсе Родионом. Мы нынче друзья по несчастью.

– А я очень даже счастлив тут побывать, жаль, камера не при мне – отобрали. В башне запорожские казаки пребывали в плену, говорят, тут на стенах их послания найти можно.

– Казаки в зиндане сидели, в яме. А мы с вами в роскошных условиях. Два раза в неделю арестованным положен выход на пляж, баня в море. Так на каком кладбище снимали?

– Искал могилы наших запорожцев. Нарочно пошел, как темнеть стало. И вот вместо Малого Русского угодил на Турецкое кладбище. Крику, визгу… Камеру отобрали. И удивительное дело, Фёдоров за меня заступился. Но командованию нужно примерно кого-то наказать, чтоб впредь неповадно… Несколько снимков успел. Серией. Панорамой. Аппарат хороший – «Эрнеманн» с цейсовским объективом тринадцать на восемнадцать. Я его потихоньку стянул, а брать не разрешается без дела, он Комитетом баронессы Врангель подарен. Фёдоров мне только на шесть пластинок дает, который десять на пятнадцать, в Константинополе по случаю купленный. А вы, Родион Романович, за что под штраф?

– За драку.

– А знаете, вот у нас в отделении одни похода ждут, другие большого корабля, чтоб уплыть с полуострова в дальние страны. Спорят до драки.

– Да, видимо, скоро совершенно обалдеем от способов спасения Руси.

– А я вот думаю: будет поход, стану воевать. Придет за нами корабль, уйду на нем. Но когда?..

– Примем и запасемся терпением. А куда стремишься?

– В Париж. Получу там диплом фотографа и стану снимать самостоятельно, без подсказок Фёдорова. Ой, он такие снимки бракует… А я брак подбираю и храню. Для гарнизонных журналов использовать можно. В двух редколлегиях состою. И стихи пишу. Хотите прочту?

– Валяй! В тюрьме самое место стихам.

– Но вы не смейтесь, ладно?

Рядом прилегли еще два арестанта. Боричка принял позу оперного певца и прочистил голос: эк-хе-хе.

Сторожит араб французский колыбель твою.

Спи у гор галлиполийских, баюшки-баю

Спи, изгнанник горемычный,

Не буди мечты.

Быт палаточный привычный.

Что не