То, что делает меня - Ида Мартин

Он то и дело съезжал вниз. Сетка была жесткая и шершавая. Ладони быстро стирались, и с каждым разом тянуть становилось все больнее.

– Ну сделай ты хоть что-нибудь!

– Я стараюсь.

Я видел, что он старается и чуть ли не плачет от бессилия.

– Обвяжись сеткой!

Дятел попробовал обмотаться концом, но у него ничего не получалось. Я увидел, как трясутся его руки, дрожат плечи и кудряшки, и вдруг испугался, что если сейчас у него случится приступ, то я уже точно не смогу ничего сделать.

Потом я вспомнил, что Трифонов вернулся за Яровым. Черт, пусть Зоя и не видит, и даже в мою сторону не смотрит, но чем я хуже! Хорошо, мы додумались нарвать несколько кусков сетки. Я привязал еще одну такую же и съехал по ней вниз. А как только ноги коснулись крыши, Дятел бросился ко мне и снова стал обниматься. Что ж за ребенок-то такой!

Жара стояла невыносимая, дышать было почти невозможно. Голова мигом закружилась. Ясно, что если мы сейчас же не влезем, то через несколько минут просто потеряем сознание. Жженый резинистый вкус уже ощущался на языке и в горле.

Крепко перевязав сетку Дятла ему вокруг пояса, я стал карабкаться обратно по второй. Довольно легко добрался доверху, снова потянул за сеть и оторвал Дятла от крыши. Поднял его на метр где-то. А потом не пошло. Застопорилось. Я тянул, тянул, перекинул сетку через балку, но все без толку. Ни туда ни сюда. Жадно хватая ртом воздух, Дятел начал сникать, норовя вот-вот потерять сознание.

Я и сам уже плохо соображал. Перебросил часть вытянутой сетки через соседнюю балку так, что образовалась петля, а затем ухватился за эту петлю и, уже ни о чем не думая, спрыгнул вниз. В первый миг дух захватило, и, если бы не окутывающая все кругом чернота дыма, я, наверное, умер бы от страха, но в итоге просто повис, болтаясь в изнеможении и серости. Из меня получился отличный противовес, и Дятла быстро подняло наверх. Он неуверенно вскарабкался на стрелу, но выпрямляться не стал. Полез сразу внутрь, между перекрестием балок. Заполз туда и забился, как щенок.

– Отвяжи от себя сетку, – прохрипел я. – А то я могу тебя обратно сдернуть.

Дятел послушался и кое-как отвязался.

Я поднапрягся и вновь оказался на стреле, на этот раз уже рядом с ним.

– Ну, вот видишь, – с трудом переводя дыхание, попытался приободрить его я. – Может, даже зря звонили домой и прощались.

– Я не прощался, – всхлипнул Дятел.

– Но ты сказал бабушке передать всем, что ты их любишь, и все такое.

– Я всегда так говорю, просто чтобы знали, как я к ним отношусь.

Мой взгляд упал на соседнюю стрелу. Кто-то уже помогал Зое, очень настойчиво и торопливо ведя за собой, но этот человек был один. Почему всего один? Неужели Яров так и остался на крыше? Первый этаж с той стороны тоже был охвачен пламенем, гораздо более сильным, нежели на крыше. Так что нам, можно сказать, очень повезло.

Я пригляделся хорошенько и вдруг разобрал, что на стреле с Зоей Лёха и он изо всех сил заставляет ее идти вперед. Страшное, очень тревожное зрелище. Будто что-то случилось. Будто случилось нечто плохое. Я даже предположить боялся.

Мы же с Дятлом влезли. Даже мы влезли!

Со страшным грохотом провалился кусок крыши, где раньше был чердачный домик. Безумное, немыслимое зрелище, как разверзшееся жерло вулкана. Огонь переливался всевозможными цветами и ревел.

– Мамочки, – прошептал Дятел.

Серое облако раскрасилось тысячей оранжевых искр.

– Никита, что делать? – в красно-желто-черном свете его глаза блестели.

– Вылезать. – Оставаясь на месте, мы в любую минуту могли задохнуться. – Всё, шевели конечностями.

Обхватив руками боковые стойки, я поднырнул под проходящей по центру верхней балкой, выпрямил дрожащие коленки и, перевернувшись лицом к стреле, навалился на нее телом.

– Видел? Это несложно, – со вздохом облегчения прокричал я и сделал несколько шагов в сторону кабины, но Дятел не шелохнулся. – Прекрати! Я бабушке обещал, что с тобой все нормально будет. Пожалуйста, пойдем.

Голос у меня был странный, не слушался и ломался, как в двенадцать.

Но он не отзывался, сидел, свесив голову, смотрел вниз и качал ногами.

Пришлось вернуться.

– Послушай, твой папа был героем, помнишь? Он ничего не боялся. Ты же его сын, слышишь? В тебе же должна быть хоть капелька его генов?

– У меня мамины гены.

– Ничего не мамины! В драку бросился, пистолета не испугался, из дома ушел! Ты еще какой смелый. Ну-ка быстро вставай!

Я осторожно перевязал один конец сетки к себе, а второй к поясу Дятла и помог ему подняться на ноги.

– Не нужно, – запротестовал он. – А вдруг у меня от страха приступ случится, и мы вместе упадем?

– А какой смысл мне оставаться, если ты упадешь? Я все равно никому, кроме тебя, не нужен.

Я сделал два шага. Он тоже. Мы стали медленно продвигаться вперед.

– Знаешь, когда ты есть, то и во мне есть какой-то смысл.

Он тяжело дышал и смотрел так недоверчиво, будто в любой момент мог опять забиться внутрь конструкции.

– Если тебя не станет, то и меня тоже. Понимаешь?

– Нет.

Прошли еще несколько шагов.

– Знаешь, что только через других можно узнать себя?

– Как это?

– Вот представь, родился ты на необитаемом острове. И предположим, как-то выжил. И даже живешь себе припеваючи один-одинешенек. Но как ты узнаешь, кто ты? Как поймешь, что ты – это ты? Как определишь, хороший ты или плохой, глупый или умный, человек ты вообще или, может, и не человек вовсе? У тебя не будет ни точки опоры, ни системы отсчета, ни самосознания.

Мы продвинулись еще дальше, стрела шаталась уже не так сильно. Когда я замолчал, Дятел попытался посмотреть вниз.

– Не смотри, – крикнул я, потому что под нами сквозь сизую дымку начала проступать далекая и головокружительная земля, и принялся плести все подряд, что приходило в голову, о чем часто думал сам, так пока окончательно ничего и не решив.

– Людям очень нужны другие люди. Они даже сами не понимают, как нужны друг другу. Злятся один на другого, обижаются, считают, что они особенные и неповторимые. Иногда даже мечтают, чтобы все исчезли, но именно другие делают тебя. Любой человек одинок сам по себе, но и одиночество возможно только при условии существования других людей. Все это наполняет жизнь смыслом.

На какой-то миг в его глазах промелькнул живой интерес:

– Ты хочешь сказать, что существование каждой