Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Конечно, надо принуждать себя — так говорит разум. Всё это верно, но сердцу так больно, оно не хочет разлуки с тобой.

Вот и всё, очень просто. И тут уж ничего не поделаешь. Это нельзя убить — только если вместе со мной. Я очень жалею, что не умею писать бытовые романы — так надо бы описать тебя. Ибо ради таких женщин, как ты, стоит жить и верить в жизнь, верить, что люди не погибнут в злобе и зависти, что найдут в себе силы итти через жизнь к каким-то светлым душам, если у мужчин будут такие подруги, как ты. Бесконечно люблю тебя, моя ласточка, мой драгоценный Фаютик, и потому бесконечно огорчаюсь, что доставляю тебе так много тревоги и так мало радости. Крепко-крепко целую тебя.

Твой Волк

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЕФРЕМОВОЙ

Без даты

Маленькая моя ласточка-зебрик! Тебе ещё маленькое письмишко к празднику. Я не могу сказать, что я скучаю по тебе или тоскую без тебя — это будет неверно. А верно то, что от меня оторвали три четверти моей души, а та четвертушка, что осталась, всё равно отчаянно стремится быть с тобой. Хотя бы только быть с тобой. Пойти к тебе, если ты занята на машинке или на кухне, или наконец я заловлю тебя отдыхать — пойти и объесть ушки, погрызть шейку, а то и бочок. Чтобы мой милый зайчонок звонко рассмеялся, потом нахмурился и сказал: «Волчик, ты мешаешь». Вот и всё, много ли уж так от судьбы мне надо?

Вернее, конечно, много больше — чтобы любимый зебринька был здоров и спокоен, счастлив и жил бы интересно.

Я очень, очень постараюсь быть поздоровее и внимательнее относиться к предупреждениям собственного организма и врачей, чтобы как можно дольше заботиться о моём самом любимом единственном «подменыше» из страны фей, пришедшему мне на радость и надежду, опору и ласку в трудные годы моих болезней, невозможности дальних поездок и краха научных дел.

Но радость, которую ты мне дала и даёшь, невозможно сравнить со всеми этими огорчениями, они стали совсем мелкими, когда у меня появилась ты. Все удивляются моему спокойному отношению к делу науки — тому, что было главным во всей моей жизни — это потому, что у меня есть ты. Я совсем спокойно отношусь к своему новому делу — литературе, там, где другой таил бы горькую обиду на постоянные ущемления и дискриминацию. Мне нипочём, и это потому, что у меня есть ты.

Видишь как, моя крохотушка? Возьмёшь твою маленькую тёплую ручонку и поцелуешь до смешного маленький пальчонок — мизинчик. И громадное чувство нежности и бесконечной любви наполняет всего меня. Вот ты какая, птичка моя родная. Целую тебя нежно, нежно, крепко, крепко — и маленькую ротишку сковородничком, и глазки большие-пребольшие, и высокие золотые ушки, и нежные крепенькие щёчки, и шейку, и волосики, от которых пахнет свежим и тёплым лесом.

Твой Волчик

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЕФРЕМОВОЙ

Без даты

Сюбке-ласточке

Солнышко моё, сюбка-ласточка, я всё равно очень тоскую без тебя. Это прямо трудно поверить кому другому, но каждый день, а особенно вечер, проведённый без тебя, кажется бесконечно пустым. Я могу читать, писать, размышлять о чём угодно, но нужно, чтобы ты была тут же, иначе даже трудно описать, какое беспросветное чувство одиночества и тоски овладевает мною. Никогда ещё не было в жизни так, и это не от слабости и болезни, хотя, конечно, болезнь, вернее, беспомощность усиливает это ощущение. То, что не могу, если уж очень захочется, встать, одеться и удрать к тебе — помнишь, как писал Толстой о Телегине и Даше[157] — «к той единственной двери, до которой добраться бы даже умирая».

Но ведь и будучи здоровым и живя на даче, помнишь, я не ел и напрасно высматривал, не идёшь ли ты, когда ты уезжала в город. И чем дальше, тем больше я беспокоился за тебя, отпуская тебя от себя, и это стало даже принимать смешные формы. Я сам понимал, что это как-то чуть ли не психологическое чудачество — ничего не мог и не могу с собой поделать. Это так, и так и будет.

Ты такая скромная и застенчивая, что тебе трудно попросить о чём-либо людей, позвонить по телефону, о чём-либо напомнить... И в то же время ты героически взяла на себя лечение своего волка. Колола, сама страдая гораздо больше. Приняла на свои маленькие плечи град противоречивых советов от искренних, но черезчур настойчивых и зачастую бестактных доброжелателей. И охраняла, охраняла изо всех сил, не всегда даже я помогал тебе в этом, затягивая беседы с людьми, принимая их больше, чем был в силах.

И разве я не вижу, какую тревогу ты всё время несёшь в душе со времени ухудшения моего здоровья? Ведь даже несколько лет ты спишь всегда около меня, так, чтобы тебе было слышно, если я позову. А в последние годы твоя тревога настолько велика, что ты никогда не принимаешь снотворных и при малейшем моём кашле или резком движении сразу вскакиваешь, смотря на меня тревожными, широко открытыми глазами. Так беспокоится твоё маленькое сердечко, храброе, но, увы, совсем не такое уж здоровое. И никто ничего не знает об этой твоей вечной тревоге — ведь мы даже никогда не говорим о ней — я только вижу...

Говорят, без семи праведников город не стоит — вот во всяком случае ты — одна из них, яркий образ светлой, самоотверженной, чистой и доброй души. Как же мне не любить тебя всем сердцем и всей душой, моя ласковая птичка?

Вот так и люблю — больше всего на свете, больше жизни. Да и живу я, пока ты со мной и на этой земле, драгоценность ты моя.

Волк

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЕФРЕМОВОЙ

Без даты

Тебе, моя самая любимая, жена, возлюбленная, самый большой друг, птичка-росинка, Сюбик-Фаютик, пишу на случай, если не успею попрощаться и сердце откажет внезапно.

В этом же конверте письмо, написанное «на всякий случай» давно, в 1966 году, в больнице. Там я прошу тебя о разных способах похорон, но всё это — от большого одиночества.

В моём теперешнем нормальном состоянии всё это кажется