Собрание сочинений. Том 9. 2016-2019 - Юрий Михайлович Поляков

– Жор, прости! – зашептала она. – Ты мне правда сначала понравился, но в Игоря я втрескалась как дура. Со мной никогда еще такого не было. Даже в ушах звенит. Не злись! Ты хороший, и наплевать, что женат… Но теперь уже ничего не получится. Понимаешь?

– Понимаю.

– Хочешь, Неверова у тебя сегодня останется?

– Она вроде замуж собиралась?

– Проехали. С Додиком они расплевались. Окончательно.

– А что так?

– Задолбал своей ревностью, хоть паранджу надевай. Она вчера психанула – и теперь совсем одна. Понял? Попробуй! Ей все равно сегодня ехать некуда.

– Я же ее почти не знаю.

– Узнаешь.

– Глупость какая-то! – возмутился я, чувствуя постыдный трепет животного низа.

– Прекрати! Скажу, ты хочешь с ней погулять и показать Переделкино. Все будет нормально!

– Как твоя бабушка?

– Оклемалась. Завтра забираем домой.

– Машина не нужна?

– Нет, спасибо. Игорь уже договорился. Ну, сказать Неверовой?

– Даже не знаю…

Мы вышли на шоссе – и тут Вика взвизгнула:

– Ой, пописать забыла!

– Можно вернуться… – растерялся я.

– Жора потом тебя проводит, – добавила Лета.

– Что за проблема? – засмеялся каскадер. – Мы на природе! Я бы тоже отлил. Мальчики налево, девочки направо!

– Ой, не дотерплю! – захныкала Неверова.

Она присела так, что полы ее салопа легли на землю, и актриса стала похожа на тряпичную куклу, какой накрывают заварочный чайник. Все, даже Калашников, деликатно отвернулись. Озорница сделала свое дело, встала, поправилась, и мы как ни в чем не бывало пошли вниз, к Самаринским прудам. Я незаметно оглянулся: на темном асфальте дымилась лужица, посеребренная луной. Игорь на ходу голосовал, но редкие в это время машины даже не притормаживали.

– Давай, Жора, давай! – шептала мне Лета. – Скажи, что покажешь ей дачу Пастернака. Она ждет.

– Не хочу! – огрызнулся я.

– Ты долго еще пробудешь в Переделкино?

– Побуду.

– Не грусти. Все будет хорошо…

Показались фары. Каскадер широкими шагами вышел на середину дороги, пал на колени и стал размахивать красным шарфом, как терпящий бедствие. Водитель «копейки» сначала пытался его объехать, но Игорь ловко преграждал ему путь. Мужик остановил машину и выскочил с монтировкой, но буквально через минуту уже братался с Калашниковым.

– Карета подана. Дамы, прошу! – Актер картинно распахнул дверцы.

– Жор, поедем с нами! – вдруг попросила Вика.

– Нет, у меня был трудный день.

– Отдыхай! – обидно засмеялся каскадер, и они умчались.

74. Мне голос был…

От Новопеределкино до Неринги,

От Старого Оскола до Инты

Мы сладострастно «Голосу Америки»

Внимаем, широко разинув рты,

Развесив уши

На шестую часть суши.

А.

Проводив гостей, я долго и бесцельно бродил по Переделкино. Сквозь прорехи в фиолетовых тучах посверкивали крупинки звезд. В воздухе пахло мокрой прелью и дальней гарью. Деревья, теряя листья, дрожали на ветру, как обиженные. Зазаборные собаки, лениво перебрехиваясь, информировали друг друга, что я для них не представляю никакой опасности. Сквозь редкие планки палисадов светились астры и гортензии. Кое-где почерневшие золотые шары безутешными снопами навалились на ограды. В канаве ворочались усталые осенние лягушки. Иногда из туч, мигая сигнальными огнями, вываливался самолет, похожий на подводную лодку с крыльями, и, утробно ревя, тонул за внуковским лесом.

«И в самом деле, как они летают?»

Стыдно признаться, но я жалел, что не предложил Неверовой остаться, даже вернулся к тому месту, где на асфальте еще темнело влажное пятно, напоминавшее очертаниями Австралию. Озорная девушка! Я свернул в дачный проулок. Поселок отходил ко сну. Окна в домах погасли либо еле теплились синевой включенных телевизоров. Зато дача Ковригина светилась, будто огромный китайский фонарь, оттуда неслись музыка, застольный гомон и смех. Пахло шашлыком. Празднует! У ворот стояла служебная «Волга» Сухонина. Водитель спал за стеклом, откинув сиденье и выставив острый кадык.

Когда я вернулся в корпус, в холле никого не было, очередь к телефону рассосалась, «генеральша» легла спать и приглушила свет. Я заглянул под лестницу, надеясь увидеть вчерашнего ветерана и продолжить разговор, но там никого не оказалось. Чайника с успокоительным отваром у зеркала тоже не было.

– Угомонись! – высунулась из-за шкафа недовольная Ядвига Витольдовна. – Бар закрылся. Все легли. Ступай к себе!

– Иду…

– А эта твоя Гаврилова лучше, чем в кино. Так редко бывает. Почему она у тебя не осталась?

– Полюбила другого.

– Этого клоуна?

– Он актер…

– Какие же мы, бабы, дуры! Спокойной ночи, Юргенс!

Не успел я войти в номер и расшнуровать ботинки, в дверь постучали.

– Кто там?

На пороге стояли Золотуев и Краскин. Влад, как противотанковую гранату, держал в одной руке пол-литра, а в другой стакан. Лева прижимал к груди черно-серебристый VEF размером с обувную коробку.

– Здесь пили! – потянув носом воздух, определил бывший секретарь партбюро.

– И закусывали! – поддержал бывший женолаз.

– Вы чего? – спросил я.

– Сейчас будут повторять, – сообщил Влад.

– Что буду повторять?

– Узнаешь, идеологический диверсант!

– Ну, что, продинамила тебя твоя актриска? Зря кормил и поил, – хмыкнул Лева, глядя на неразобранную постель. – Говорили тебе, бери Розу – не пожалеешь!

– Никто меня не динамил. Я сам воздержался. Не в том настроении.

– Еще бы! Вся Москва гудит, – засмеялся Золотуев. – Ну, ты и дал, парень, стране угля, мелкого, но много! – Он поставил на стол бутылку.

– Я вообще-то спать собирался.

– Мы тоже. Хлеб остался?

– Остался.

– Давай! И посуду тоже…

– Зря ты воздержался! Секс – лучший антидепрессант. – Краскин сел в кресло, поставил на стол приемник и покрутил ручку, шаря по скрипучим волнам радиоэфира.

В комнате зазвучал голос беглого советского актера Юлиана Панича, рыдавшего в эфире очередную главу «Архипелага ГУЛАГ»:

«…Ах, доброе русское слово – острог – и крепкое-то какое! сколочено как! В нем, кажется, сама крепость этих стен, из которых не вырвешься. И все тут стянуто в этих шести звуках – и строгость, и острога, и острота (ежовая острота, когда иглами в морду, когда мерзлой роже метель в глаза, острота затесанных кольев предзонника и опять же проволоки колючей острота), и осторожность (арестантская) где-то рядышком тут прилегает, – а рог? Да рог прямо торчит, выпирает! прямо в нас и наставлен!»

– Ядрено пишет, – кивнул бывший секретарь партбюро, разливая водку по стаканам. – И что не в глаз – то в бровь!

– Завидуешь! Как думаете, – Краскин с отвращением понюхал алкоголь, – это у нас когда-нибудь напечатают?

– Это – никогда! – покачал головой Золотуев, выпил и закусил корочкой хлеба.

Мы тоже маханули. Вкусовые рецепторы еще протестовали против грубого национального напитка, а пищевод уже благодарно теплел. Панич наконец отрыдал. В чуждом эфире пропиликала звуковая заставка – и пошли новости, которые, чередуясь,