Собрание сочинений. Том 9. 2016-2019 - Юрий Михайлович Поляков

первыми кооператорами, пили в начале 90-х герои “Козленка…”) или же коньяка и водки (как в 1983-м, когда амараловку еще не поставили на поток). Для того, чтобы попасть в комнату писательского парткома, в которой, собственно, и завязывается конфликт, необходимо пройти весь Дубовый зал и подняться по специальной винтовой лесенке, при этом дверь парткома сразу же выходит в ресторан. В минуты особой партийной необходимости гений места, официант Алик, носит рюмки с коньячком и закуской прямо в партком, который оказывается на деле самым что ни на есть ресторанным кабинетом с определенной долей приватности. Честно говоря, мне немного не хватало на месте Алика Арчибальда Арчибальдовича – тогда сходство с булгаковским “Грибоедовым” стало бы почти полным – правда, фигуры, равной Воланду или хотя бы Коровьеву в действительности 1983 года Поляков не обнаруживает.

В “Веселой жизни…” мы сталкиваемся с иронической романтизацией последнего советского десятилетия, в которое погружается, устав от юбилейной суеты собственного шестидесятилетия, автобиографический герой Ю. Полякова. Здесь есть и безжалостная самоирония, и история травли маститого писателя “русской партии” Ковригина, за которым угадывается В. Солоухин. С жанровой точки зрения этот роман тяготеет к “Алмазному моему венцу” В. Катаева, где литературная ситуация 20-х годов осмысляется спустя несколько десятилетий, а реальные участники литературного процесса скрыты за псевдонимами. Нечто подобное мы видим и в “Веселой жизни…”: по признанию самого автора, там нет практически ничего вымышленного и он в самом деле был назначен на роль председателя партийной комиссии СП, призванной покарать опального художника. Он лишь слегка изменяет имена: себя именует Полуяковым, известный телезрителям того века политический обозреватель Бовин назван Вовиным, редактор “Литературного обозрения” Леонард Лавлинский появляется как Флагелянский… Драматическая в сущности своей история травли автора “Писем из Русского музея” и “Черных досок” дана в романе сквозь призму грустной иронии, однако само время, его приметы, быт, очереди, магазины, первые открывавшиеся универсамы описаны невероятно “вкусно” и ностальгически…

Реальная историко-литературная основа сюжета связана с событиями андроповского времени, теми полутора годами, когда он оказался на посту Генсека КПСС. Обнаружив катастрофические провалы не только в трудовой дисциплине (облавы в банях, пивных барах, ресторанах, кинотеатрах и прочих местах досуга запомнились многим современникам), но и в идеологической сфере (катастрофическая эрозия классовых принципов советской литературы и искусства), Андропов ополчился на так называемую русскую партию – тех писателей, критиков, художников, которые сумели вспомнить о том, что кроме классовых подходов есть еще и национальные взгляды, что есть русская, но не советская проблематика, что национально стерильному, но безусловно классовому советскому партийному идеологически выверенному подходу противостоит национально русский взгляд на мир. С этим коммунист Андропов смириться не мог. Решено было, что атаку на русскую партию начнут с Солоухина, который, повторимся, в романе Полякова выступает как Ковригин. Впрочем, автор щедро разбрасывает приметы, по которым нетрудно распознать прототипа: нарочитое оканье, перстень с портретом Николая Второго на пальце правой руки, странное переплетенье двух образов жизни: патриархально-деревенского (“Прийти на заседание парткома не могу. Уезжаю. Домой. В деревню”) и барственно-заграничного с обилием загранкомандировок с весьма щедрыми суточными.

Реальная история, описанная в романе, когда совсем уже одряхлевшая советская партийная элита пыталась из последних сил вернуть литературу и жизнь к партийно-классовым обветшавшим лозунгам и задумавшая публичную расправу с ярким русским писателем, может быть осмыслена в самых разных аспектах – от глубоко трагического до сатирического. Поляков, пожалуй, выбирает последний путь: свойственная ему ирония в этом романе достигает наибольшей остроты. Показывая самого себя в образе молодого писателя Полуякова, смешного, немного наивного, безуспешно ищущего любовных приключений со сверхновой звездой советского кино Летой Гавриловой, он и многие романные ситуации погружает в стихию комического. Казалось бы, на стороне мэтра Ковригина должны быть все авторские симпатии, но глава русской партии выглядит смешным и несерьезным: чего стоят его визиты в партком писательской организации из Дубового зала ресторана ЦДЛ в момент смены блюд! Скоморошьи извинения (“Жестоко ошибся. Сердечно раскаиваюсь. Заблуждался в гордыне”) выглядят как прямые издевательства, а просьба выйти из парткома и подождать обсуждения воспринимается с радостью:

– Благодарствуйте заранее! Мне, наверное, уже и корейку принесли. (Вспомним, что путь в комнату парткома пролегал через ресторанный Дубовый зал, так что до дымящейся корейки было рукой подать.)

И все же единственным, кто не стал голосовать за исключение Ковригина из членов КПСС, был милый смешной начинающий писатель, автор двух повестей, задержанных поздней советской цензурой, тот самый Полуяков, которого Ковригин отказался позвать за праздничный стол с той самой корейкой, не увидев в нем человека, в самом прямом смысле повлиявшего на его судьбу. Но Полуяков не обиделся: наверное, ироничный взгляд на мир, свойственный герою и его творцу, страхует личность от такой скверны, как обида…»

Примечания

1

В этом случае память мемуариста Егора Полуякова подвела. Михаил Болдуман умер и был похоронен в декабре 1983 года. – Примеч. автора.