Собрание сочинений. Том 9. 2016-2019 - Юрий Михайлович Поляков

что не надо ждать никаких заказов к праздничному столу; что в книжном магазине лежит в свободной продаже практически любая книга и так далее. Ставили ли вы такую цель перед собой или вышло само собой? Это время описано вами так, что мне бы жить там совершенно не хотелось. Но вам оно чем-то дорого и значимо. Что в том времени вам дорого? А если сравнить его с днем сегодняшним, что в сегодняшней жизни вам не нравится?

– Я не ставил перед собой задачу оправдать или осудить советские времена, а лишь хотел честно, но с учетом постсоветского опыта описать ту эпоху. Кстати, наша словесность поздние советские годы как-то проскочила, слишком стремительно закрутился маховик Истории, а писателю надо лет десять на осмысление “потерянного времени”. Я, конечно, расставляю личностные акценты, но в целом моя версия той эпохи художественно объективна, потому-то и вы, человек явно антисоветский, находите в ней подтверждения своего понимания тех времен. Но хочу напомнить, дефицит 1980-х сменился в 1990-е для большинства откровенным нищенством. “Заказ” к Новому году, по-моему, это лучше, чем помойный бак. Разве нет? Да, теперь нет никаких райкомов, но есть районные администрации, где добиться защиты часто куда трудней, чем в райкомах КПСС. Да, “партийные чинуши” теперь не указывают, кому и как писать, это нынче делают премиальные жюри, кураторы фондов и распределители грантов. И куда как жестче! Напишите роман, честно, а не карикатурно показывающий Совок, и ваш текст не попадет ни в один, даже самый длинный премиальный список. За этим строго следят. К вопросу о книжном изобилии. Оно, напомню, возникло еще при советской власти, в конце 1980‐х с отменой цензуры и появлением кооперативных издательств. Ельцинская власть тут ни при чем. «Апофегей» кооперативным издательством Литфонда был выпущен в 1980 году тиражом 500 тысяч экземпляров. Я был участником того процесса и хорошо все помню. Мой “Демгородок”, кстати, запрещали уже при Ельцине. Впрочем, список запретных книг, именуемых экстремистскими, есть и сейчас. За ослушание строго наказывают. К примеру, Олег Платонов, замечательный издатель и директор института Русской цивилизации, несколько лет находится под следствием за выпуск в свет монографии о национальной политике Ивана Грозного. Что же касается Советской эпохи, то я ее люблю как современник и человек, который смог в те времена реализоваться. Недостатки? А сейчас их разве нет? Или молодежь выходит на митинги и бузит только для сублимации половой энергии, чтобы прыщей не было?

– Название книги напоминает известную фразу “В СССР секса нет”. Я слышал, что вы имели какое-то к ней отношение. Вы были то ли редактором той программы, то ли ее участником. Так ли это и как вам сейчас та программа вспоминается?

– Да, конечно, название романа отсылает к этому известному слогану. Я действительно был на том знаменитом советско-американском телемосте и хорошо его помню. Все обратили внимание только на первую половину фразы нашей соотечественницы, а вторая потонула в хохоте, спровоцированном умелым пропагандистом Познером, он тогда служил на Иновещании. А вот полностью фраза звучала примерно так: “У нас в СССР секса нет. У нас в СССР – любовь”. Несмотря на простодушие, эти слова отражали реальность: в те времена у нас отношения между мужчиной и женщиной, в самом деле, были гораздо бескорыстнее. Почему? Это отдельный разговор. Но именно такой смысл я вкладывал в подзаголовок романа, однако читатель поймет подтекст, лишь дочитав последнюю главу…»

Литературовед, доктор филологических наук Михаил Голубков писал о «Веселой жизни…» в своей книге «Юрий Поляков. Контекст. Подтекст. Интертекст» (АСТ, 2020):

«…Кажется, что этот роман адресован не множеству читателей, но лично тебе. Это свободный разговор автора со своим другом, разговор легкий, непринужденный, который носит сугубо частный характер. Поэтому и автор пользуется всеми правами частного лица, смешивая в свободной беседе значимое и мелочи, серьезное и неважное, литературные проблемы и литературный быт – и все это очень иронично. Так шутить и иронизировать можно только в дружеской беседе, в полной уверенности, что тебя поймут. А уж когда автор предлагает посмеяться над собственными неудачными любовными похождениями, которые вопреки ожиданиям так ничем и не закончились, то хочется дать честное слово, что все останется между нами!

В самом деле, даже название романа “Веселая жизнь, или Секс в СССР” настраивает на дружеский разговор в мужской компании и как бы не предполагает женского присутствия, когда подобные темы обсуждать несколько неуместно. Создающийся в результате эффект дружеской беседы объясняется тем, что в романе есть образ почти незаметный, но очень важный. Это образ читателя, близкого друга автора, присутствие которого мы ощущаем буквально в каждой строчке текста. Именно к нему обращается писатель, именно он выступает в качестве собеседника, которому можно доверить буквально все. Без него подобная повествовательная структура не могла бы сформироваться: кому бы еще так доверительно можно обо всем поведать? Именно его присутствие мотивирует и авторские оговорки: “докончу как-нибудь потом”, и обращения “возлюбленный читатель, скорее туда, в золотую советскую осень 1983 года!” С образом читателя-друга мы ассоциируем себя. Отсюда эффект дружеской беседы, в которую мы погружаемся, читая роман.

Разумеется, Ю. Поляков – не первый, кто обратился к этому приему, введя в свой роман образ читателя-друга. “Кто б ни был ты, о мой читатель, друг, недруг, я хочу с тобой расстаться ныне как приятель…” Эти слова из “Евгения Онегина” описывают традицию введения в текст образа читателя – важнейшего для всей литературы послепушкинской эпохи…

Можно, наверное, говорить, что в русской литературе последних двух столетий сформировался жанр романа-диалога, романа-беседы, в котором образ читателя-друга столь же важен, как и образ автора-повествователя. И чаще всего это происходит тогда, когда в произведении ставятся проблемы литературные, когда на обсуждение с читателем выносятся вопросы романтизма и реализма или же реализма и постмодернизма – от эпохи зависит. “Веселая жизнь…” Ю. Полякова развивает эту жанровую традицию.

Ю. Поляков обращается к жизни и нравам той среды, которую он великолепно знает и к которой принадлежит. Это литературная среда, многие коллизии которой, от литературного быта до литературного бытия, разворачиваются в ЦДЛ. И это не первое обращение Полякова к хронотопу писательского дома. Вспомним знаменитого “Козленка в молоке”, действие которого по преимуществу происходит именно в ЦДЛ. Конечно же, писательский дом за почти уже столетнее свое существование сформировал такую ауру, не почувствовать которую невозможно. Но аура писательского дома показана автором с такой иронией, что всякий пиетет тут же разрушается. Как в “Козленке…”, так и в “Веселой жизни…” главным местом, центром писательского бытия оказывается ресторан в Дубовом зале, а все литературные вопросы решаются после изрядной доли амораловки (такой напиток, изготовленный