Девоньки мои - Людмила Лаврова

как живут другие дети. Вадик… А ты занималась мной сама. Водила меня везде, делала со мной уроки… Ругала, если я что-то делала не так. Ругала, как родного ребенка. Спасибо за это…

– Наташа!

– Мне трудно говорить, не перебивай меня. Невозможно заставить себя любить кого-то. Можно привыкнуть. Можно сломать себя и заставить заботиться, но полюбить силком – нельзя. Ты сделала все, что могла. Сделала то, что планировала. Дала мне дом. А это много. Но я понимаю, как тебе тяжело было жить со мной в одном доме. Теперь понимаю. И поэтому больше не хочу делать тебе больно. Я хочу уйти. Так будет лучше.

– Нет. Не будет, – Люба снова прижала пальцы Наташи к губам. – Сколько лет я цеплялась за то, чего уже нет, а то, что было рядом – не видела, не хотела замечать. И только когда поняла, что могу потерять и тебя, я узнала, что такое любить. Любить своего ребенка. Пусть ты родная мне не по крови, но ты стала моей за все эти годы. Родной моей девочкой… Я никому тебя не отдам, слышишь? И пусть не могу тебе пообещать, что мы ни разу больше не поссоримся или не будем выяснять отношения, я хочу, чтобы ты понимала. Что бы ни происходило между нами – ты моя дочь! И может быть сейчас тебе будет даже сложнее, чем раньше.

– Потому что раньше ты делала все как для чужой?

– Да. Я не буду тебя обманывать. Да… Как для приемной, которая вырастет и уйдет.

– А сейчас?

– А сейчас буду делать как для своей. Так что – держись! – Люба вытерла глаза и улыбнулась сквозь слезы. – Наташка, не бросай меня, а…

Наташа легонько пошевелила рукой, и на этот раз Люба отпустила ее пальцы. Ната осторожно провела по щеке Любы кончиками пальцев, смахивая слезы.

– Не брошу… А ты меня…

– Никогда…

Они помолчали. Что-то изменилось в палате. И это было вовсе не солнце, которое как раз в этот момент решило, что пора заглянуть и проверить, а все ли здесь в порядке. И не гомон воробьиной стаи, усевшейся на ветке напротив окна, который вдруг ворвался в открытую форточку. Наташе вдруг показалось, что у окна стоит отец. Он кивнул, улыбнулся и, прежде чем она успела что-то сказать, – исчез.

– Мам…

– Что, родная?

– Пить хочу.

– Сейчас принесу. Ой, я совсем забыла! Там Светка ждет со вчерашнего дня. Как тигрица билась с врачом, пока не пустил ее в коридор. Знаешь, а она хорошая… Зря я ее гоняла от тебя.

Наташа улыбнулась.

– А я тебе говорила.

– Плохо я тебя слушала. Теперь буду лучше. Ладно, сейчас позову ее и принесу тебе воды. Пока больше ничего нельзя. Чуть позже врач придет и тогда мы спросим, что можно. Мороженого хочешь?

– Очень!

– Пойду поищу врача.

Люба вышла из палаты, в дверь заглянула Светка, и Наташа вдруг подумала, что больше не видит вокруг черноты, которая стала привычной для нее последнее время. Той самой, что тонкой вуалью затягивала все вокруг, не давая рассмотреть мир и скрывая краски. Все было таким четким, ясным, что Ната удивилась.

– Ну что, подруга, жить будешь? – Светка вцепилась в спинку кровати, и Наташа увидела, как побелели ее пальцы. Переживала. Ната улыбнулась и подмигнула.

– Буду! С чувством! С толком! С расстановкой! Как ты учила.

– Моя девочка! – Светка плюхнулась на стул у кровати и выудила из кармана шоколадку. – Ешь!

– Так может мне нельзя?

– А ты как лекарство!

Они жевали шоколад, и Наташа все время поглядывала на дверь.

– Помирились?

– Так мы и не ругались.

– Ты поняла.

– Ага. Свет, она моя мама…

– Точно?

– Ага.

– Так бывает. Не у всех материнский инстинкт просыпается сразу. А у кого-то и вовсе никогда не заработает. Радуйся! Повезло тебе!

– Свет…

– Аюшки!

– Как думаешь, стоит ей верить?

– Стоит попробовать, Наталка. Хуже уже точно не будет.

– Да, хуже не будет…

– А лучше – очень даже может быть! Хватит кукситься, подруга! Говорят, что шоколад способствует положительным эмоциям… Вот и не позорь людей, сделавших такое великое открытие!

Наташа откусила еще кусочек и улыбнулась.

– Так-то лучше! – Светка фыркнула и протянула подруге оставшийся квадратик шоколадки. – Тебе нужнее!

Спустя четырнадцать лет Люба возьмет на руки свою первую внучку и удивленно ахнет. Ребенок будет так похож на ее девочек, что она не поверит своим глазам.

– Я тоже заметила, мам. Удивительно, правда?

– И странно…

– А, по-моему, ничего странного. Все закономерно.

В палату заглянет Светка и подмигнет Наталье:

– Пошли на обработку, мамаша! Пусть бабушка наслаждается.

– Ох, Света, как же хорошо, что ты в городе была! Я спокойна была, что Ната у тебя рожает!

– Зря вы меня гоняли, что ли? Теперь я понимаю ваш коварный замысел! Заставили учиться, чтобы было кому внуков принимать? – Светка рассмеялась и махнула рукой Наталье. – Пошли! А то у меня еще сегодня две плановых.

– Бегу! – Наташа с трудом переставляла ноги.

– Пока нет. Через недельку-другую будешь. Потому что надо меньше было жрать! Я говорила? Четыре триста! Куда это? Еле щеки пролезли!

– Не ругайся! Она все слышит! Прекрасные у моей дочки щеки! Самые лучшие щеки на свете!

– Да кто бы спорил! – Светка взяла Наталью под локоток. – Не скучайте девочки – мы скоро!

Люба улыбнулась и прижала к себе внучку. Сколько всего было за эти годы… И хорошего, и плохого. Одно она знала точно. Они с Наташей всегда будут рядом, всегда вместе. И не потому, что так надо. А потому, что детей не выбирают. Они приходят сами и их просто нужно любить.

– Мне бы раньше это понять, мое солнышко! – Люба поправила пеленку. – И маме твоей было бы легче, и мне. Ничего! Главное, что теперь мы все вместе…

Оля

– Без обид? Оль, ну скажи, что ты на меня не обижаешься! Нам же было хорошо вместе?

Оля шмыгнула носом, посмотрела на Сергея и кивнула.

– Было…

– Ну и прекрасно! Но разве нам с тобой обязательно ругаться напоследок? Мы же можем остаться друзьями!

Сергей протянул было руку, но Оля шагнула в сторону, спрятала ладошки за спину и помотала головой.

– Нет!

– Надо же. Я думал, что ты умнее! Ладно. Бывай!

Сергей зашагал в сторону выхода из парка, а Оля плюхнулась на мокрую скамейку, усыпанную листьями, и заревела.

Занятию этому она отдалась со всей страстностью. Даже зонт забыла открыть, хотя дождь припустил с удвоенной силой, решив, наверное, что если Оленька плачет, то и ему не грех.

Пореветь от