Корабль. Консархия - Томислав Османли

на латыни — говорит предстоятель Униатской Церкви и в качестве наглядного подтверждения поднимает архиерейский жезл, получившийся из сложенного архипастырского посоха, и произносит официальное благословение, направив антенный жезл в сторону кабинета консарха, у которого размещен монитор с клипом его живого электронного изображения, в котором Каран пожимает руки высокопоставленным лицам, подписывает документы, изучает отчеты акционеров… — Beatus esse Carranus Magnus, consarchus Navis et Orae fluminis Axii![1] — а потом, на миг приостановившись и полностью поменяв интонацию, доверительно спрашивает собеседницу: Да, кстати, дочь моя… Вы принадлежите к нашей Церкви, так ведь?

— Конечно, Ваше высокоблаженство, — подтверждает она и благоговейно прикрывает глаза, хотя никогда не чувствовала себя религиозной. Татьяна Урова устанавливает контакт со Всевышним только, когда призывает Бога в моменты крайней неопределенности исхода определения сумм оплаты за выполнение ее нелегкой работы, которые вообще-то определяются ежеквартально на основании совершенно неопределенных критериев, выделение этих сумм административно курирует Правление Консорциума, а точнее этот его президент-скряга, недавно завершивший свое земное существование, а вместе с ним и страдания всех тех, кто зависел от его капризной воли…

— Отлично! — с удовлетворением сказал лидер Униатской церкви и подошел к ней поближе, сменив тон на доверительный, — тогда я могу говорить с вами откровенно… Я пришел сюда, чтобы побеседовать с ним не только об этом, но и о некоторых новых обстоятельствах, возникших в связи с просьбой других конфессий, присутствующих, как вы знаете, в нашем Консорциуме…

Урова вежливо наклонила голову и прикрыла глаза, ожидая объяснений, которые князь церкви не обязан был давать ей как шефу личного кабинета Принцепса Консорциума Корабля, хотя она и так прекрасно знала, о чем идет речь…

— Я имею в виду, — откашлявшись, сказал предстоятель домицильной христианской церковной организации, — что если мне не удастся дождаться Консарха, то передайте ему, что я поддерживаю сооружение нового религиозного объекта Исламского Союза Консорциума Северных Вакфов и Корабля… — тут он остановился.

26.

На мультимедийный звонок молодого Полякова София Паканская хочет ответить, сидя в эффектной позе на диване, поэтому скрещивает ноги под платьем с широкой и удобной юбкой, берет в руки книгу «Дело Консархии», на которой стоит имя автора, тройного господина Карана Великого, она тут и лежит для как публичного, так и приватного позирования перед видеофоном, затем, склонив голову к раскрытым страницам, наконец включает обмен изображениями и звуком на домашнем аудио-видео телекоммуникаторе:

— Мое почтение, глубокоуважаемая госпожа Паканская! — доносится из огромного трехмерного видеоизображения, занимающего пространство вдоль всей стены, деликатный голос Антона Полякова, вежливо склоняющегося перед ней.

Благородная София Паканская полузаинтересованно поворачивает голову в сторону его слишком ярко колорированной голограммы, и ее опытный глаз сразу замечает, что включены функции модификации изображения, в первую очередь опция «I’m feeling happy».

— О, господин Поляков, это опять вы, — говорит Паканская с достоинством и приподняв бровь, отмечая, что романтический локон ее симпатичного собеседника на этот раз окрашен в золотистый цвет и притом того же оттенка, что и рельефные пуговицы, украшающие его узкий темно-синий блейзер и шелковый небесно-голубой шарф, аккуратно заправленный в кипенно-белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. Одеяние Полякова завершают безупречно белые узкие брюки, которые подчеркивают его длинные стройные ноги.

Из устройства передачи запахов доносится аромат его духов новейшего поколения с нотками тестостерона.

Все это сразу пленяет ее, потому что со своими правильными чертами лица и золотым локоном он выглядит — словно на полотне из Музея консархической предыстории — нереально, как рекламная модель или, еще лучше, как какое-то юное древнее божество («Аполлон», говорит она себе!), только в английском блейзере, чуть менее приталенном по последнему слову моды…

— Вы говорите «опять», благородная дама?! Я чувствую себя неловко. Раз уж я отнимаю ваше драгоценное время, то немедленно отключусь, — говорит Поляков с чуть растерянной, но в то же время любезной улыбкой, явно не чувствуя никакой неловкости и не преминув отметить про себя, что книга Паканской, как и при его предыдущем звонке, открыта примерно на том же месте, в самой середине.

— Совсем нет, дорогой господин Поляков. Наоборот, вы даете мне возможность немного отдохнуть от непрерывного погружения в последнее издание этой книги, — быстро парирует благородная София Паканская, захлопывая книгу «Дело Консархии», которую, кстати, как она считает, ей следует продолжать держать в руках, только теперь немного более небрежно. — Это «опять» означает лишь то, что я с радостью жду вашего звонка. Ну как вы, мой дорогой?

— Весь в делах, уважаемая госпожа. В полной вовлеченности, поверьте… Я активно готовлю концепцию своего предвыборного выступления, — выпаливает он и пытается объяснить, что он имеет в виду, как будто она не знает, как действует кадровая комбинаторика общества. Поскольку после освобождения места Председателя Правления Консархической фондовой биржи мне было предложено тоже баллотироваться на эту должность, то я…

— А вы, дорогой Поляков, совсем не боитесь сплетен, которые могут возникнуть из-за этого? — говорит она с величавым кокетством.

— Каких сплетен, уважаемая? — с четко выверенной небрежностью спрашивает Поляков, повернувшись к ней лицом с выражением полнейшей невинности.

— Говорят, что вы намеренно разоблачили беднягу Биржарха, — пытается пошутить она.

— Беднягу? — Поляков выхватывает неожиданное определение из ее высказывания. — Этот бедняга, уважаемая, чуть не утопил всю консархическую экономику. Нет, я не боюсь таких сплетен, высокочтимая. Я не подталкивал его к грабежу, я лишь разоблачил его и оперативно защитил акционерную целостность сообщества. Это, кстати, входит и в мои официальные обязанности. Вы можете себе представить, что бы произошло, если бы наша акционерная система рухнула…

— Да я шучу, дорогой Поляков. Я, конечно, знаю, какому риску тот спекулянт подверг устои нашей финансовой системы… Ну, не относитесь ко всему так серьезно.

— Я, дорогая госпожа Паканский…

— Паканская, прошу вас! — поправила она.

— Я, высокочтимая, все воспринимаю не всерьез! Такой уж у меня склад ума, — говорит он и улыбается новой очаровательной улыбкой, перед которой даже она не может устоять. — Мне весело даже сейчас, когда я пишу доклад о менеджменте фондового рынка…

— Вам просто надо обращать внимание на свою речь, — перебивает она, — я замечаю, что вы используете нестандартизованные выражения.

— О, так это у меня по дефолту, — говорит он, утонченно настаивая на англомаке, — но я дефинитивно обращу на это внимание, — добавляет он и продолжает с того места, где его прервали. — Итак, в этом репорте я предложу листинг оригинальных идей… которые конечно будут полезны новому Биржарху. Независимо от того, буду ли им я, или… так сказать… посторонний тип или какое-нибудь безмозглое создание…

27.

— Я вас слушаю, — спокойно говорит Урова, холодно глядя в гладкое лицо гиперепископа Каллистрата, наперед зная, что он