Корабль. Консархия - Томислав Османли

симулякром, этот жалкий набор зданий у реки, раздражал его чувства и вкус, всегда отточенный, но эстетически окрепший в Академии художеств, где он учился сорок лет назад, когда царили другие ценности и критерии.

В конечном итоге все это вместе убило в Слободане Савине желание находиться в той части города, которая, уже давно оторванная от своего подлинного окружения, ощущалась им так, словно кто-то ластиком стер пространство его мира и мир его пространства, а в этой стертой среде поселил рисунок из чужого комикса для детей с помпезными зданиями и формами, не имеющий ничего общего с историей и вообще с пространством давно существующего города.

30.

После того, как владыка ушел, двери за ним, сдвинувшись, закрываются, обеспечивая Татьяне Уровой полную изоляцию. Она, задыхаясь из-за высокой температуры приема, сразу как можно быстрее максимально укорачивает юбку, одним движением опускает ткань, под которой открывается ослепительное декольте, меняет рисунок на широкие летние полосы и включает охлаждение материала до довольно низких 19 градусов по Цельсию, отчего у нее идет дрожь по позвоночнику, которая, как она чувствует, спускается все ниже и ниже и, может быть, вызовет у нее один из ее спонтанных оргазмов, которые, правда, в последнее время случаются не так часто. Одновременно она меняет стиль помещения с торжественно-административного нео-ампира со стенами янтарного цвета, который всегда ее душил, на современный домашний кэжуал в теплом пудровом цвете и с фактурными бумажными эко-обоями на стенах, при этом она ловко дислоцирует два открытых виртуальных окна с псевдовидом на горное озеро, активирует в них ветерок второй степени, и включает дуновение с ароматом горных трав, а потом решает добавить на окна льняные шторы, которые приятно развеваются на артифициальном ветерке.

Потом Урова напряглась и энергично остановила надвигающийся оргазм, сбросила туфли на каблуках, даже не желая дожидаться их медленного перемоделирования в открытые босоножки, процесс, обычно вызывавший в ней почти неукротимое телесное возбуждение. Однако она оставляет на себе виртуальные носки и сует пальцы обеих рук в автоматический лакировочный аппарат, который вместе с 3D-принтером высокой плотности замаскирован под два толстых тома Консорциальной Энциклопедии, лежащие на ее большом столе, и, размышляя о том, не распечатать ли накладные ресницы того же цвета, она сначала изменяет тон лака для ногтей на значительно более светлый оттенок, но, определив, что он ей не нравится, в один миг перекрашивает их в разные оттенки, пока ей не кажется, что цвет и тон ногтей такие, как надо…

И вот бездельничающей личной помощнице вновь приходит в голову мысль о сокращении фамилии и о необходимом в таком случае административном изменении личных документов, что вообще-то делается в кратчайшие сроки путем подачи электронного заявления в службу Консорциальной Идентификации, и Урова снова сталкивается со старой дилеммой: не стоит ли ей (принимая во внимание официальную должность, которую она занимает, а также все ее окружение), подождать и еще немного подумать об этом ремоделировании.

В этот момент на большом мониторе появляется фигура голографической секретарши, которая по тону, манерам опытного делового помощника и возрасту подобрана так, чтобы было понятно, что ей за пятьдесят, сообщает о звонке, звук которого, впрочем, как и голос звонящего, через несколько секунд мягко распространяется по новой идиллической обстановке ее кабинета. Да, это подлинный голос Слободана Савина, вызывающий сперва довольную, а потом игривую улыбку на лице Татьяны.

— Прошу Вас, — пытается она обратиться официальным тоном, не желая включать еще и видеосвязь, но выдавая себя интонацией, в которой чувствуется приятная улыбка, растягивающая красиво очерченные губы.

— Нет, это я прошу! — доносится до нее с другой стороны.

— О чем?! — она смутилась от неожиданного ответа.

— Я прошу о еще одной встрече, особенной… такой, как вчерашняя…

— Что же такого особенного произошло вчера? — опять игриво улыбается Татьяна.

— Ну, вчера я держал в руках… настоящую красоту, — услышала она в ответ стереофонический, почти заговорщический шепот.

Стоя перед микрофоном в своей студии, Слободан Савин на минуту затих. Стоял и молча смотрел перед собой. Эта молодая женщина, изображения которой он сейчас не видит, дала ему новую надежду на то, что в его личной жизни не все напрасно и безвозвратно ушло. По крайней мере, осталась плотская часть любви. Вчера вечером его жизнь обрела новый смысл, а с ним, похоже, и новое, лучшее будущее… Несмотря на возраст. Несмотря на его шестьдесят один год, которые подводили его к мысли, что наслаждение любовью для него осталось в прошлом.

На голографическом подиуме перед монтажным столом его мультимедийной лаборатории бабочка вида Махаон — которая, как Слободан Савин узнал из рассказов предков, раньше встречалась в этой части городского пространства, пока здесь была зелень, росли ромашка и чабрец, а теперь считается полностью вымершим городским видом, который когда-то отступил за пределы города, потом исчез и оттуда — медленно махала крыльями, а под насекомым с широко распахнутыми крыльями светилось рабочее название голограммы высокого разрешения: «Papilio machaon L.», таково было лепидоптерологическое название бабочки. Ее хрупкое тело и крылья с великолепными желто-черными узорами и плавными движениями было его сегодняшней креацией. Увеличив изображение до размеров большой птицы, держа трубку видеофона, на котором был включен только звук, Слободан Савин с интересом вращал голографическую анимацию в свободном пространстве перед собой, в то время как бабочка нежно взмахивала своими тонкими, огромными крыльями и сверкала прекрасными узорами, демонстрируя на голограмме высокого разрешения шелковистые переливы пыльцы на крыльях, которая, мерцая, разлеталась вокруг бабочки.

— А я знаю, что такое настоящая красота, — продолжал он, привстав на табуретке в своей студии и облокотившись на пульт перед собой, словно желая приблизиться к Татьяне и, в то же время глядя на огромную картину бабочки, которая легко порхала, вращаясь перед ним, Савин прошептал два слова, прикоснувшись губами к микрофону:

— Поверь, Таня!

В ее комнате, по которой до сих пор разносился только его приятный голос, внезапно активировалась проекция объектива видеокоммуникатора и перед ней появилось трехмерное изображение великолепной бабочки Махаон с изящными узорами на желтых распахнутых крыльях. Потом она пролетела через виртуальное декоративное изображение берега озера. Татьяна сама не понимает почему, но неожиданно ее глаза наполняются слезами.

Эта анимация — гораздо более красивый и нежный подарок, чем дорогие биогенетические многолетние орхидеи, которые она обычно получала от своих любовников из акционерской элиты, которые все как один не подозревали, что, по сути, дарят оскорбительный подарок, цветок с явным сексуальным значением, потому что, как она уже давно прочитала на сайтах, посвященных цветочной символике и ботанической этимологии, название орхидеи происходит от όρχις, древнегреческого названия