Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Страх – это от нервов… и, вероятно, все другие эмоции тоже, – выговорила Алабама, чувствуя, как от ощущения катастрофы напрягаются все ее мышцы. – Значит, надо полагаться на себя – и будь что будет… Кстати, а как это произошло? – словно бы невзначай спросила она.

Феликс покачал головой.

– Скажем так, Алабама: надеюсь, это был несчастный случай.

– Нет смысла сокрушаться о том, чего уже не вернуть. – Алабама высвободилась. – Те люди, Феликс, которые распространяют свои чувства на минувшие события, живут как эмоциональные проститутки: они берут плату чужой безответственностью… я, в отличие от Уолтера Рэли, не собираюсь призывать неизбежное на свою голову[13], – оправдывалась она.

– Знаешь ли, ты не имела права его завлекать.

– Ну, это уже в прошлом.

– Всё уже в прошлом, – уточнил Феликс, – для несчастного бортмеханика.

Ее высокие скулы среза́ли лунный свет, как серп – спелую пшеницу в поле. Человеку военному трудно было порицать Алабаму.

– А что там блондинчик-лейтенант, с которым я ехал в город? – продолжал Фаррли.

– Не могу объяснить, – сказала она.

Капитан Фаррли изобразил конвульсии утопающего. Он схватил себя за нос и соскользнул с сиденья на пол.

– Бессердечная, – простонал он. – Ну, надеюсь, я это переживу.

– Долг, честь, родина, Вест-Пойнт[14], – мечтательно отозвалась Алабама.

Она рассмеялась. Рассмеялись они оба. Получилось очень грустно.

– Беггс-стрит, дом пять, – приказал капитан Фаррлей таксисту, – гони. Там пожар.

С войной в город устремились мужчины; эти стаи благосклонной саранчи поедали мрачность одиноких женщин, охватившую Юг в результате экономического спада. Чего стоили хотя бы коротышка-майор, который, сверкая золотыми зубами, носился, как самурай, и капитан-ирландец, чьи глаза были подобны Камню Красноречия[15], а шевелюра – горящему торфу; или офицеры армейской авиации с белыми кругами от очков и распухшими от ветра и солнца носами; или субъекты, никогда в жизни не носившие ничего лучше военной формы и теперь всем своим видом утверждающие исключительность момента; или эстеты, благоухавшие лосьоном для волос «Фитч» от гарнизонного парикмахера; или выпускники Принстона и Йеля, благоухавшие юфтью и, похоже, вполне освоившиеся в жизни; или снобы, щеголявшие торговыми марками; или кавалеристы, которые вальсировали в шпорах и не позволяли разбивать пару в танце. Девушки не по одному разу меняли партнеров – каждая в своем личном потоке современной виргинской кадрили[16].

На протяжении всего лета Алабама коллекционировала воинские знаки отличия. К осени у нее накопился целый перчаточный ящик. Ни у одной девушки не было такой обширной коллекции, даже притом, что несколько сувениров Алабама растеряла. Сколько было танцевальных вечеров и автомобильных прогулок, столько же насчитывалось золотистых планок, серебристых планок, бомбочек, за́мков и флажков; был даже один змей – символ всех прочих, что хранились на мягкой подушечке у нее в коробке. Каждый вечер она прикрепляла к платью новый значок.

По поводу своей коллекции Алабама пререкалась с судьей Беггсом, а Милли, смеясь, рекомендовала дочери хранить значки – всю эту красоту.

Местность накрыли небывалые холода. Иными словами, святость творения подернула пеленой одинокие уличные кроны, еще хранившие свою зелень; луна сияла, рассыпая небесные корпускулы, словно будущие жемчуга; мрак сорвал для себя белую розу. Невзирая на туман и облачность, Алабама поджидала своего кавалера на свежем воздухе, мерно раскачивая старую подвесную скамью от прошлого к будущему, от мечтаний к догадкам и обратно.

На крыльцо дома Беггсов поднимался белокурый лейтенант с одним недостающим значком. Покупать себе дубликат он не стал: ему нравилось думать, что знак отличия, потерянный в борьбе за Алабаму, незаменим. Казалось, в своем экстатическом восхождении он делал каждый шаг не без участия высшей силы, которая подхватила его под лопатки, зная, что он втайне любит летать, но вынужден ходить по земле, чтобы не нарушать условностей. Золотисто-зеленоватые в лунном свете, волосы его падали на неровный лоб, как на фресках Челлини и новомодных церковных росписях. Две впадины над глазами, как печати таинственных вспышек фантазии, оттеняли электрическим голубым светом его вдохновенное лицо.

Откалиброванная за двадцать два года весомость мужской красоты сделала его движения просчитанными и экономными, как шаги туземца, переносящего на голове тяжелую пирамиду камней. Его терзала мысль о том, что впредь, говоря таксисту «Беггс-стрит, дом пять», он обречен продолжать путь вместе с призраком капитана Фаррлея.

– Уже готова! Но зачем же ты мерзнешь на улице? – окликнул он.

Холодный туман не располагал к ожиданию на уличных качелях.

– Папа захандрил, и я покинула поле боя.

– Чем конкретно ты провинилась?

– Во-первых, он полагает, что у армии есть право на погоны.

– Приятно, что родительские запреты обращаются в прах вместе со всем остальным, правда?

– Просто замечательно… люблю предсказуемые ситуации.

Они стояли на заиндевелом крыльце среди моря тумана довольно далеко друг от друга, но Алабама могла поклясться, что чувствует его прикосновение – настолько силен был магнетизм их глаз.

– И?..

– Песни о летней любви. Терпеть не могу эти морозы.

– И?..

– Блондинов, которые держат путь в загородный клуб.

Наподобие заземленного корневища, что по весне выбрасывает листья, клубный особняк с любопытством выглядывал из дубовой рощицы. Такси проехало по гравию и сунуло свой нос в круглую клумбу с каннами. Земля вокруг этого места была вытоптана, как детская площадка перед домиком для игр. Обвисшая проволока вокруг теннисного корта, и облезлая, уныло-зеленая краска летней беседки у стартовой площадки поля для гольфа, и вечно подтекающий пожарный гидрант, и веранда под толстым слоем пыли – все это создавало приятную атмосферу естественной запущенности. К сожалению, сразу после войны в одном из шкафчиков взорвалась фляга бурбона, и этот угол выгорел дотла. В смутные времена столь значительная часть, условно говоря, юности – не только быстротечные ранние годы, но и проекции, и бегства неадекватных личностей – забилась под низко нависающие стропила, что пожар, нанесший ущерб этому храму ностальгии по военному времени, мог вспыхнуть от предельной концентрации эмоций. Любой офицер, побывавший здесь хотя бы три раза, непременно влюблялся, объявлял о помолвке и планировал наводнить эту пригородную местность маленькими клубами – точными копиями этого.

Алабама и лейтенант задержались у входа.

– Хочу заложить мемориал нашей первой встречи, – сказал лейтенант.

Достав свой перочинный нож, он вырезал что-то на дверном косяке.

«Дэвид, – гласила надпись, – Дэвид Дэвид Найт Найт Найт и мисс Алабама Никто».

– Себялюбец, – запротестовала она.

– Обожаю это место, – признался он. – Давай немного посидим на воздухе.

– С какой целью? В двенадцать ночи танцы закончатся.

– Неужели ты не можешь мне довериться хотя бы на пару минут?

– Я полностью тебе доверяю. Потому и хочу зайти под крышу.

Алабаму слегка раздосадовали выцарапанные имена. Дэвид не раз твердил ей,