Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Во время танца от Дэвида веяло новизной. Оказаться так близко к нему, прятать лицо между его ухом и тугим армейским воротничком было сродни допуску в подземные хранилища деликатных тканей – батиста, белошвейного льняного полотна и прочей скатанной в кипы роскоши. Алабаму изводила его бледная отчужденность. Когда она видела, как он покидает танцевальную площадку с другими партнершами, ее захлестывала обида, однако не из-за этого единения с посторонними, но оттого, что он ведет не ее, а других в те прохладные, отдаленные пределы, где обитал только он.

Дэвид отвез ее домой, и они долго сидели рядом перед каминной решеткой в неподвижной отчужденности от внешнего мира. Отблески пламени играли у него на зубах и озаряли его лицо какими-то потусторонними приметами. Его черты плясали у нее перед глазами с решительной недосягаемостью целлулоидной мишени в тире. Она перебирала в голове беседы с отцом насчет воспитания разума, но не находила в них ничего, что объясняло бы сущность людского обаяния. Влюбленность отметала и ее собственные максимы – они уже не помогали.

За истекшие несколько лет Алабама выросла и похудела; волосы еще больше посветлели – не иначе как потому, что отдалились от земли. Она вытянула перед собой ноги, длинные и тонкие, как на доисторических наскальных рисунках; руки сделались щемяще-тяжелыми, как будто взгляд Дэвида грузом ложился ей на запястья. Она знала, что лицо ее сияет кондитерской глазурью в свете огня, прямо как на рекламе с красоткой, что в разгар июня лакомится пломбиром с фруктами. Ее занимал вопрос: известно ли Дэвиду, насколько она тщеславна?

– Итак, тебе нравятся блондины?

– Да.

У Алабамы в запасе имелась манера беседы якобы под давлением, когда слова инородными телами затвердевают во рту и не дают вести разговор, покуда от них не избавишься.

Дэвид внимательно изучил себя в зеркале: волосы казались бледными, как лунный свет в пейзаже восемнадцатого века, а глаза превратились в гроты – синие гроты, зеленые гроты, с темными зрачками в окружении сталактитов и малахитов; перед уходом он будто бы произвел инвентаризацию своего имущества и остался доволен, что всё при нем.

У него был крепкий, ворсистый затылок, а очертания скулы напоминали слегка вытянутую солнечную лужайку. Руки его легли на плечи Алабамы, точь-в-точь как на теплые впадины в подушке.

– Скажи: «дорогой», – попросил он.

– Нет.

– Ты ведь любишь меня. Почему же «нет»?

– Никогда ничего никому не говорю. И ты не разговаривай.

– Но со мной-то почему не поговорить?

– Это все испортит. Скажи, что любишь меня.

– Еще как… люблю тебя. А ты меня любишь?

Алабама так сильно любила этого человека, ощущала к нему такую близость, что его образ для нее искажался, словно она прижималась носом к зеркалу и заглядывала в свои собственные глаза. Контуры его шеи вкупе с усеченным профилем действовали на ее сознание, будто порывы ветра. Она ощущала, что ее собственная суть истончилась, как потоки стеклянной пряжи, которые тянутся и растягиваются до тех пор, пока от них не остается ничего, кроме мерцающей иллюзии. Не падая и не обрываясь, поток струится тончайшим ручейком. Она ощущала себя очень маленькой и исступленной. Алабама была влюблена.

Она проникла в приветливую полость его уха. По мере того как она разглядывала глубокие окопы мозжечка, внутренние пути представлялись серыми и призрачно-древними. Не было ни припухлости, ни цветной субстанции, способной нарушить эти мягкие извилины: был просто отекший нарост мягкого серого вещества. «Мне нужно посмотреть на передние линии», – сказала Алабама самой себе. Над ее головой поднимались влажные комковатые бугры, и она следовала за их изгибами. Вскоре она заплутала. Словно таинственный лабиринт, складки и кряжи вздымались в пустоте; не было никаких примет, чтобы отличить один путь от другого. Она споткнулась и в конечном счете достигла продолговатого мозга. Большие запутанные выемки вели ее по кругу. Она истерически ускоряла ход. Дэвид, которого отвлекла щекотка в верхней части позвоночника, оторвал свои губы от губ Алабамы.

– Я переговорю с твоим отцом, – сказал он, – насчет сроков нашего бракосочетания.

Судья Беггс раскачивался туда-обратно, перекатываясь с пятки на носок, и фильтровал ценности.

– Хм… м-м… ну, полагаю, да, если вы считаете, что сможете ее обеспечить.

– Я в этом уверен, сэр. Некоторые средства есть у нашей семьи; я и сам в состоянии зарабатывать. Нам хватит.

В душе Дэвид терзался сомнениями: средства были весьма скромные, тысяч сто пятьдесят, которые распределялись между его матерью и бабушкой, но он хотел обосноваться в Нью-Йорке и стать художником. Еще неизвестно, захочет ли родня помогать им с женой. Ну, так или иначе, они с Алабамой помолвлены. Он намеревался заполучить ее во что бы то ни стало, а деньги… однажды ему приснился отряд конфедератов, которые, дабы не ходить по снегу босиком, заматывали окровавленные ступни банкнотами бунтовщиков. Дэвид во сне был с ними рядом, когда они поняли, что после поражения в войне совсем не жалеют о растрате никчемных денег.

Пришла весна, и опалового цвета иволги облюбовали венки нарциссов. Дикая маргаритка впилась в узловатые ветки, а старые дворы украсились растениями детства: подснежниками и примулами, вербами и календулой. В лесах Дэвид и Алабама ногами стряхивали с пеньков дубовые листья и собирали белые фиалки. По воскресеньям они ходили на какой-нибудь водевиль, взяв билеты в последний ряд, чтобы незаметно держаться за руки. Они разучили песни «Милочка моя» и «Крошка»; сидели в ложе во время танца Хитчи-Ку и сдержанно переглядывались во время хорового исполнения номера «Откуда ты знаешь?». Весенние дожди промывали небо, чтобы разогнать облачность, а лето заливало Юг испариной и аномальной жарой. Вся в кремово-розовом льняном наряде, Алабама сидела рядом с Дэвидом под лопастями потолочных вентиляторов, хлеставших лето до полного послушания. Снаружи от широких дверей загородного клуба они прижимались телами к космосу, к бормотанию джаза и черной жаре, исходившей от зелени в лощине, будто бы создавая слепок для всего человечества. Они плыли в лунном свете, который лакировал землю будто бы медовым слоем, и Дэвид бранился, проклинал воротничок своей военной формы и ездил на стрельбы ночами, только бы не лишиться вечерних часов с Алабамой. Вдвоем они довели пульсацию Вселенной до стандартов своей собственной концепции жизни и зачаровали себя этим волшебным биением.

Над опаленными травянистыми склонами воздух стал прозрачным, а под клюшками для гольфа поднимался песок, сухой как порох. Клубки золотарника крошили солнце; прекрасное лето выравнивало землю до присыпки на твердых глинистых дорогах. Настал срок переезда, и первый школьный день наполнил утро ароматом, и следующее утро, и следующее – и еще одно лето завершилось новой осенью.