Рассказы без хэппи-энда - Виталий Штольман

посадки фиалок. Спустя 10 минут я все же пересек заветный порог и начал свой потрясающий рассказ о сложностях судьбы, повлекшей за собой трагедию в области шейных позвонков.

– Я тебя о чем-то сейчас спрашивала? – рявкнула злая ведьма, скрывавшаяся под образом целителя.

– Нет.

– А чего ты мне тут рассказываешь? На стул сел!

Сказать, что я охуел в тот момент, ничего не сказать. Меня как будто окатили ушатом говна. Такого едко-вонючего.

– Фамилия? – снова заревела целительница.

– Штольман, – еле выдавил я из себя.

Она томно выводила в своем журнале мою фамилию. И пусть весь мир подождет, пока из-под ее пера выйдут заветные буквы.

– Имя, отчество?

– В.А.

– Чего ты мне буквы называешь? Полностью.

Я чувствовал себя, будто оказался перед плохой версией моей первой учительницы Марины Леопольдовны. Страх сменился возмущением, переходящим в агрессию. Напомнить может ей, чем закончилась история Раскольникова и бабки-процентщицы?

– Виталий Александрович, – опомнился я.

– А теперь говори, что болит? – ласковым голосом спросила она.

Вот же сука! Какая же она хитрая сука! Только я хотел направить на нее весь свой гнев заебаного этой системой человека, как она стала ласковой. Как-то уже и не хочется орать на нее.

– Шея болит вот тут.

– Остеохондроз. Иди делай снимок.

А говорят ведь, медицина у нас отстает, целительница через весь кабинет своим зорким взглядом поставила мне диагноз. Однозначно это уровень. Самый высокий уровень.

В рентгеновский кабинет просто так не попасть, ибо человек в поликлинике должен страдать. Я встал в очередь за талончиком на рентген. Натерпевшись вновь, праведный гнев настиг меня и там. Пришел я тут со своей шеей, а им, видите ли, аппарат перенастраивать надо. Пока ждал описание снимка начал «гуглить», где поблизости хозяйственный магазин и заодно читал отзывы на топоры.

– Штольман! Виталий Штольман! – словно забыв, как я выгляжу, завопила высунувшаяся голова из-за двери.

– Я тут! – четко и громко рапортовал ей в ответ.

Из-за двери высунулась рука с секретным снимком моей шеи, чему я был несказанно рад, ибо мои мучения скоро закончатся, ведь я удостоен теперь попасть в святилище невропатологии без очереди. Порхая по коридору в мечтах, что скоро покину сие заведение, мне в лицо упиралась табличка «Обед».

Блять.

Что за день сегодня такой? Что за жизнь?

Спустя час я снова был на пороге целительницы.

– Ну я же говорила, остеохондроз, – пояснила она.

– А делать-то чего?

– Ты не видишь, я пишу вообще-то. Потом прочитаешь.

Ага, прочитаешь там за Вами. Ищи теперь переводчика с медицинского на русский.

– Держи, – она протянула мне бумажку, – там гимнастика, делай каждый день. И купи себе аппликатор Кузнецова.

– Чего? Кого?

– Я тебе в книжке написала, чтобы ты не забыл, дурень.

– Чего это я дурень?

– Лежи на нем каждый день, минут по 30, – проигнорировав мой вопрос, завершила сеанс народного лечения. А теперь все, иди. Не задерживай мне тут всех.

– А может попить чего?

– Все иди. Я все сказала.

На расстроенных чувствах я побрел в аптеку за какой-то подушкой с иголками. К моему великому счастья фармацевт с легкостью перевела с медицинского на русский и продала мне заветный артефакт.

Жена посоветовала сходить в платную клинику, где за 1500 меня с радостью бы принял профессиональный невропатолог с многолетним стажем. Никаких талонов, никакой очереди. Пришел и сразу приняли. Вот это сервис. Я открываю дверь, а там она – целительница из народной медицины. Улыбчивая и располагающая к себе. Надо было все-таки прихватить топор.

Дантес

Вовка Боровицкий был отличным поэтом. Поэтом, который выбивается из своей массы формой и глубоким смыслом. Девки из литературного клуба буквально верещали, когда он приходил. Слезы. Умиление. Восторг. Все это происходило с женщинами, когда он читал им стихи. Глубоко и в самую душу. Женщины вообще сентиментальные существа. Пара красивых слов, да еще и в рифму. И все – она твоя. Вернее, взор ее восторженных очей.

Ему бы достойную поддержку, и он стал бы лицом новой литературы. Но было одно «но». Он больше ничего не писал. Не писал давно, ибо Муза покинула его.

– Вов, а почему ты больше не пишешь? Где муза? – спросил однажды я у него.

– Осталась где-то в холостяцкой жизни. Вместе с кутежами, бурными романами и ветром в голове.

– Лихо. А сейчас что? Не тот компот?

– Да, понимаешь, Виталь, она из меня все соки выжимает.

– Жена? Так это ж хорошо!

– Да я не в этом плане. Она – вампир. Самый настоящий энергетический вампир.

– А чего жаловаться-то? Сам же выбирал.

– Поддался потоку чувств. А мы ведь такие разные. За красивой обложкой пустота. Пустота, которая требует, чтобы ее наполнили негативной энергетикой. Она высасывает из меня все порывы написать что-то толковое. Зачем я с ней? Я не знаю. Когда-то нравилось, а сейчас скорее привычка. Мы совершенно разные. Страдаю я, страдают мои стихи. Я не пишу, а как писать, когда этот Цербер постоянно лает.

– Все? Помидоры завяли?

– Муза ушла ж.

– Так эта стерва тебя ревнует просто к жене. С ней надо аккуратно и ласково. Муза – это ранимая женщина.

– Может, бросить ее?

– Так Муза тебя ж и так бросила.

– Да я про жену. Я так больше не могу. Как будто из меня выдрали что-то, будто на кнопку нажали, которая выключила все творческие порывы. Я постоянно чувствую, что чего-то не хватает.

– А если не в ней дело?

– А в ком?

– Или в чем!

– Не томи, Виталь.

– Ну проспись и побухай или побухай и проспись.

– Нет, брат, поиск вдохновения на дне бутылки – это твоя тема.

– Сочту это за оскорбление.

– Да хорош тебе! Ты вот еще не начинай.

– Ну вот уйдешь ты от нее и будешь свои страдания в стихах исполнять?

– Было бы неплохо, – воспрянул духом Вовка

– Ты вообще себя слышишь? Страшный человек ты, Владимир.

– Я – поэт. Душа моя должна петь. А она подвергается нападкам этой черствой женщины. Постоянно. Ей нравятся эти моральные оргии. Она кайфует от этого безумия. Она считает это нормальным. Мол, так проявляются наши чувства. Так появляется искра в наших отношениях. Я сгораю в них. Понимаешь? Что делать-то, Виталь? Я точно брошу ее. Брошу.

– Ладно тебе, не кипятись, моя тоже вечно орет. Внимания не обращаю. Даже наоборот. Подстегивает.

– А вот выгонит если тебя?

– Не выгонит. Мы в моей квартире живем, мне ее бабка завещала, да и любовь, понимаешь ли? Мы с Женькой со школы вместе. Тут все гораздо проще, чем у тебя. Притерлись.

– Фартовый ты мужик, Виталя. Я не могу не слушать. Такой я человек.

– Да, да, ранимая душа поэта. Я помню.

– Чего ты вот все смеешься? Трагедия у меня, понимаешь? Трагедия. Я как сапожник без сапог.

– Только без стихов.

– Ага.

– Не ной давай. Сваливать тебе надо от нее, браток.

– Надо. Как-нибудь.

Вовка Боровицкий был отличным поэтом. Поэтом, который выбивается из своей массы формой и глубоким смыслом. Но у Вовки так и осталась жена, которая стала камнем преткновения между ним и его стихами. Жена, которая убила поэта. Возможно, даже в перспективе великого. Я называл ее Дантесом – убийцей поэта.

Зовите санитаров

– Вера Степановна, Вера Степановна, там вашего клиента нового привезли! – забежала в ординаторскую переполошенная девушка.

– Буйный?

– Да вроде нет.

– А чего вопишь тогда?

– Да он там такое несет, закачаетесь!

– Алинушка, солнышко, мы в психоневрологическом диспансере работаем! Тут каждый второй что-то несет. На моем веку я столько уже наслушалась. Кого тут только не было. И Наполеон. И Че Гевара. Ленин трижды был. Всех вылечили.

– Но Вера Степановна…

– Все, иди! Не видишь, чем занята? Чай пью.

Вера Степановна налила себе в стакан свежезаваренный чай с чабрецом и ткнула своим толстым пальцем в красную кнопку пульта от телевизора. Работа не волк, в лес не убежит, тем более такая