Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

“Может, нужно попросту умереть”, – подумала я. И хладнокровно рассмотрела этот вопрос. Имелось одно препятствие: что-то во мне протестовало. Я не понимала, что, собственно, меня останавливает. Сегодня мне известно, что это называется инстинкт самосохранения. Тогда я не подозревала о его существовании.

Стать психопомпом не значит умереть. Следовало познакомиться со смертью поближе. На одном из пустырей Дакки я наблюдала поразительную сцену: на земле сидели стервятники и ждали. Я слезла с велосипеда и подошла. Они стерегли труп собаки. Прилетел их вожак, забрал свою долю и отправился пожирать ее в другое место. В ту же секунду птицы набросились на труп и в мгновение ока очистили его от мяса и внутренностей. Я посмотрела на скелет. Сколько времени понадобится, чтобы мой скелет вот так очистился? И разве в этом моя цель? На то, чтобы облегчить свой скелет, динозавры потратили миллионы лет. Интуиция подсказывала, что у меня для этого как раз идеальный возраст.

Достаточно перестать есть. Я прекратила питаться. Было трудно. В первые недели страшно мучил голод. В родительской библиотеке стоял роман Робера Мерля “Смерть – мое ремесло”. Название меня обожгло. Я начала читать, и хотя роман не имел ничего общего с тем, что я задумала, он очень меня увлек.

Постепенно голод в желудке утих. Я расценила это как победу. В Бангладеш все привыкли обходиться без еды. Куда реже случалось, чтобы человек, у которого еда имелась, не притрагивался к ней.

Каждую ночь в постели я убеждалась, что мой скелет становится все более заметен – на ощупь он проступал все отчетливее. Я с ним разговаривала: “Ты скелет той, умершей. Расскажи мне про смерть”. Скелет не отвечал. Я не отчаивалась. Однажды он ответит.

Как ни странно, анорексия меня спасла. Два года практически без пищи помогли мне начать с нуля, в чем я так остро нуждалась. Победа над голодом утвердила во мне другого человека.

Между травмой и анорексией прошло девять месяцев – девять месяцев невыносимой муки, когда я ежесекундно заново переживала свое падение. По сравнению с этим перестать есть было легче легкого. Разумеется, мое здоровье сильно пошатнулось. Но, не разбив яйцо, омлет не сделаешь.

До своего изнасилованного отрочества я была яйцеобразной. Чуть более поздние фотографии демонстрируют тощего ощипанного птенца с огромными глазами. Переход между этими двумя состояниями был ужасен. После метаморфозы страдание постепенно угасло. Мне просто нечем было страдать, как и вообще что-либо чувствовать.

Раньше мне было больно расставаться с очередной страной. Теперь же я едва заметила переезд из Бангладеш в Бирму. Эти две страны абсолютно разные, объединяла их только одна особенность, хорошо мне понятная: в обеих мало ели. В Бирме голод не так бросался в глаза, потому что она была менее густо населена.

“Нет человека – нет проблемы”, – любил повторять Сталин, уж он-то знал, о чем говорил. В Бирме в распоряжении у смерти было гораздо меньше людей. Это не мешало ей трудиться на полную мощь, но скорее по политическим причинам. Не берусь об этом писать, меня там словно не было.

Внутренний враг дразнил меня:

– Ты стала тощая, как швабра. А летать и вовсе не способна.

– Это лишь одна из стадий процесса, – отвечала я флегматично.

Я сознавала свое поражение. Я никогда не перейду на следующую стадию, потому что умру. Чтобы обмануть его и себя, я принялась переводить “Илиаду”. Я взялась за это с жаром, удивившим меня саму. Пропадать, так с музыкой.

Мое тело было корпусом троянского коня. В нем, как и положено, затаился враг, чью лукавую власть я вынуждена была терпеть.

Когда я смотрелась в зеркало, он говорил:

– Она со дня на день умрет.

– Почему ты обращаешься ко мне в третьем лице?

– А ты уверена, что это ты?

Хороший вопрос. Передо мной было отражение существа, которое я едва могла разглядеть и не вполне узнавала.

Помню мысль, пульсировавшую у меня в голове в пятнадцать лет: “Если бы кто-нибудь мне гарантировал, что я выберусь из этой ловушки, я бы зарыдала от счастья”. Выбраться означало жить. Я рассматривала возможные выходы – все были заблокированы.

Когда я не переводила Гомера, я стояла у окна и наблюдала за птицами. Они летали слишком далеко, чтобы я могла их опознать, за исключением серых ворон. Тем не менее иногда я замечала горную ласточку, которую считала сочувствующей свидетельницей моего падения. Ни одного ушастого козодоя, но, вероятно, увидеть его мешала темнота. Я не была несчастна. Я пребывала в ужасе и отчаянии и переживала это в какой-то экзальтации.

Из Бирмы мы перебрались в Лаос, где народу было еще меньше. Судя по тому, как шло дело, скоро нам предстояло оказаться в стране небытия. А я уже почти там и была: мой троянский конь внушал опасения. Его встречали вопросительными взглядами: “Что у него внутри?” Мне хотелось ответить, что ничего. Это было неправдой. Оставался маленький огонек, который горел без горючего.

Во Вьентьяне была запрещена музыка, за исключением государственного гимна, гремевшего из репродукторов на рассвете и на закате. Мелодия была до смешного убогой, но, как и все, я слушала ее с восторгом. В том безнадежном путешествии, в которое я пустилась по неосторожности, это были единственные позывные проходящего времени.

По другую сторону Меконга располагался Таиланд. Когда ветер дул оттуда в сторону Лаоса, слышались обрывки местного пиликанья. Это казалось фантастикой – страна, где с утра до вечера звучит музыка.

Меконг был Стиксом. Вьентьян лежал в царстве мертвых.

Внутренний голос скрипел:

– Ты психопомп-неудачник. Переправиться через реку невозможно. Ты умрешь.

Только птицы пересекали Меконг, да и то лишь те, которые умели летать далеко. Река была неимоверной ширины.

У меня появилась подруга, она навещала меня в моей комнате. Ее звали Вьенгкео, ей было тридцать лет – меня это не смущало, потому что я уже не имела возраста. Она говорила, что любит меня за мои брови: она считала их красивыми. То, что во мне можно найти что-то красивое, покоряло меня.

“Вьенгкео” означало, надо думать, “изумруд”. Она всегда одевалась в зеленое. Она ласково рассказывала мне обо всяких пустяках. Я была бесконечно благодарна ей за это.

Однажды ночью я поняла, что смерть уже рядом. Она возвестила о себе невообразимым холодом. Термометр показывал тридцать градусов, так что это точно была безносая.

Произошло нечто невероятное. Мое тело покинуло мою душу. Троянский конь выплюнул свое жалкое содержимое и отправился есть. Моя душа – греки – наблюдала за этим с возмущенными возгласами. Они кричали, что мы так не договаривались и не для того столько претерпели. Конь слушал да ел.

Это стало началом другой долгой болезни. Деревянный конь не переваривал ничего. Пришлось заново учиться усваивать пищу. Это требовало бездны времени и сопровождалось невыносимыми страданиями. Греки вопили от