Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

Шейн начнет буянить? Вдруг что-то случится с детьми? Вдруг Люси Пак захочет все вернуть? Вдруг «Нью-Йорк Таймс» предложат ему работу? Вдруг энергичная дама от сорока до пятидесяти, заинтересованная исключительно в сексе, напишет ему? Вдруг у него кончатся носки?

Конечно, он может просто купить новый телефон.

– Если я это сделаю, – пробормотал Кинник, – то пропаду окончательно.

Было тихо. У него в голове. Без телефона. Какое счастье.

Дорожный указатель сообщил, что он приближается к Риддлу.

– Ну вот и все, – произнес Кинник вслух, не зная, что это только начало – впереди было семь лет разговоров с самим собой. Позволив машине самой выбирать курс, он убрал руки с руля, и «ауди» – спасибо дерьмовой подвеске – резко вильнула и унесла его с автострады на съезд к маленькому придорожному городку.

На главной улице Риддла он нашел ирландский паб, в окне горела неоновая вывеска «открыто». Да благословенны будут труды твои… Козырек перед зданием поддерживали столбы вроде тех, к которым ковбои когда-то привязывали лошадей. Выйдя из машины, Кинник притворился, что привязывает к одному из них свою «ауди».

– Тише, девочка, – сказал он машине.

Дверь паба открылась с приятным скрипом, впуская его в темный зал. Всегда было что-то волнующее в том, чтобы опрокинуть стаканчик посреди дня, и Кинник плюхнулся на стул за барной стойкой. Трилистники, постеры с рекламой пива, бильярдные столы – паб выглядел именно так, как полагалось. Помимо Кинника, посетителей было всего двое, перед каждым стояло по пирогу в пластиковой форме и по кружке светлого разливного.

– С Днем благодарения, – поприветствовала его барменша. Она была где-то на шестом месяце беременности, а грудь ее украшала татуировка в виде роз, поднимающихся от декольте к шее.

– И вас, – сказал Кинник.

Девушка достала из морозилки готовый пирог с индейкой.

– Последний кусок остался. Будете?

– Похоже, он сегодня нарасхват.

– Шесть баксов.

– За полцены вообще подарок.

Она достала пирог из коробки и поставила в микроволновку.

Перееду в старый дедов дом, подумал Кинник. Уже десять лет он пытался решить, что делать с сорока акрами земли, доставшимися ему после смерти отца, а отцу – после смерти его отца, деда Кинника. Он мог бы привести в порядок заброшенный дом. Стать отшельником. Зажить простой жизнью. Исчезнуть там. Да, решено.

Он не сомневался, что сможет исчезнуть из жизни Люси и Бетани, но что-то подсказывало, что человек, от которого он по-настоящему хочет скрыться, будет смотреть на него из зеркала в любой точке земного шара.

Может, обойдусь и без зеркала, подумал он и улыбнулся.

– Что будем пить, весельчак? – Барменша поставила перед Кинником тарелку с дымящимся пирогом и вручила ему вилку и одну-единственную салфетку.

– Учитывая, что в следующий раз я выпью еще не скоро, – сказал он, – налейте что-нибудь на ваш вкус. Что бы вы мне предложили?

Она повернулась к кранам.

– Бад. Бад-лайт.

– А может, коктейль? «Манхэттен»?

– Я не знаю, как он делается.

– Это просто виски, сладкий вермут и биттер.

– Из всего этого у нас есть только виски.

– Тогда давайте виски.

– «Бим», «Джемесон» или «Джек»?

– В Ирландии жить – «Джемесон» пить.

– Двойной? До пяти вечера цена как за обычный.

– Вот это я удачно зашел, – сказал Кинник.

Барменша поставила стакан с виски рядом с пирогом.

– Благодарю, – сказал Кинник и, желая поддержать беседу, спросил: – Мальчик или девочка?

– В смысле? – спросила барменша.

– Забудьте, – ответил Кинник.

С этими словами он отправил в рот кусочек полуфабрикатного пирога с индейкой и поднял свой стакан, обращаясь к соседям по барной стойке:

– С Днем благодарения, господа!

И началась новая жизнь.

* * *

Кинник посадил детей в свою старую развалюху, и они покатили по грунтовой дороге, а затем выехали на шоссе, затерявшееся среди густого леса, и проделали десять миль – мимо ранчо и ферм, по извилистой Хантерс-роуд до городка Спрингдейл. По пути он комментировал:

– Браттоны держали пару сотен герефордских коров, пока у старика совсем спина не отказала. А вон на той ферме много лет жила коммуна, но в итоге все они разъехались.

Кинник рассказал, что в Спрингдейле в свое время были лесопилка и железнодорожный узел, а его дед купил неподалеку небольшое ранчо в конце сороковых, когда людей в городе было вдвое больше. Тут он сбросил скорость и свернул на главную улицу Спрингдейла, растянувшуюся всего на два квартала. На ней когда-то находились оживленная железнодорожная развязка, предназначенная для транспортировки пиломатериала, и с десяток мелких предприятий для ее обслуживания. Железной дороги в городе давно уже не было, и на всей улице работали только два заведения: унылая закусочная и еще более унылый продуктовый магазинчик, цены в котором, по мнению Риса, были «не намного ниже, чем в круглосуточном минимаркете на заправке».

Ашер и Лия переглядывались, заинтересованные экскурсией, которую устроил их дед. Поначалу им казалось, что он едва способен вести разговор, а теперь у него во рту будто открылся какой-то кран и слова лились не переставая.

На развилке они не стали поворачивать на запад, к озеру Лун, откуда дети приехали с Анной Гейнс, а отправились на юг – к городку Форд и, как сообщал дорожный знак, земле племени спокан.

Рис забормотал себе под нос:

– Ох, не знаю. Наверное, это плохая идея. И, может… – он прикусил губу, – может, они даже не… – Он сбавил скорость. – Уверен, они даже не захотят…

Пока машина ползла по дороге, Кинник, вытянув шею, высматривал что-то впереди.

– Вот черт, – сказал он, увидев две машины, припаркованные перед широким модульным домом чуть в стороне от шоссе. – Они дома. Похоже, сейчас или никогда.

Он заехал на огороженный участок и припарковался перед домом, стоящим рядом с громадным жестяным амбаром с выцветшей вывеской: «Резервный капитал племени спокан». На заборе висели написанные от руки плакаты: «Рудник „Миднайт“ – ЗЛО!», «Требуем консервации карьеров!» и «Минэнерго лжет!»

– Ладно, дети. – Рис глубоко вздохнул. – Заранее прошу прощения за все нецензурные выражения, которые вы сейчас услышите. Но это будет для всех нас хорошим уроком. Не откладывайте дела в долгий ящик. И не пейте днем.

– Кто здесь живет? – спросила Лия.

– Мои друзья – Брайан и…

Не успел он договорить, как из дверей дома с громким лаем выскочила немецкая овчарка, а следом за ней с невысокого крыльца спустился грузный индеец в серых трениках, толстовке «Окленд Рэйдерс»[9] и пушистых тапочках.

– Кинник, мать твою, какого ху… – Мужчина вовремя заметил в машине детские лица. – Что ты, ради всего святого, тут делаешь?

Рис вылез из машины и поднял руки в примирительном жесте.

– Брайан, извини.