Я, Люцифер - Глен Дункан

удивляет тот факт, что солнечный свет преодолевает расстояние в девяносто три миллиона миль, чтобы расколоться вдребезги, столкнувшись с цементом в Клеркенуэлле, превратить бетон в ука­танный след переливающихся надкрыльев насеко­мых. Или что стена из сланца успокоит сильное сердцебиение, если прислониться к ней щекой. Или что блестящий пористый кирпич в жаркий летний день бесподобен на вкус. Или что запах подушечек лап собаки расскажет вам историю обожравшегося и весело подпрыгивающего животного. (И после я совал свой нос в совершенно разные места, но, бьюсь об заклад, другого такого сигнала, как собачья лапа, вам не найти. Она издает запах идиотского и нескон­чаемого оптимизма.)

Знаете, о чем я подумал? Я подумал: «Что-то не­ладно. Кажется, я перебрал. Это совсем не так, как у них. Если это и для них то же самое, то как они?.. Как же они могут?..»

Группа загорелых и искусно подстриженных чер­норабочих в оранжевых касках и ярко-зеленых без­рукавках была занята земляными работами на Роузбери-авеню. Четверо мужчин в темных костюмах прошли мимо меня, куря и разговаривая о деньгах. Чернокожий водитель, автобус которого, кажется, умер от разрыва сердца, сидел в своей кабине, почи­тывая «Миррор». Конечно же, я помню свои мысли В период своей невинности, конечно же, им все ка­жется не таким, как мне. И все же: как они вообще могут что-то делать?

А в целом совсем даже ничего, подумал я, взглянув на часы Ганна. С Новым Временем всегда так: потра­тишь его прежде, чем узнаешь. Не успел узнать, как оно ушло. Знаете, в аду это нас просто убивает: нахо­дясь на смертном одре, многие начинают оглядывать­ся по сторонам с выражением полного недоверия, несмотря на наручные часы, настольные календари, несмотря на счет их жизни, состоящий из мгновений и разорванных страниц. «Я ведь только попал в этот мир, — пытаются они сказать. — Я ведь только начал жить?» И мы, улыбаясь и потирая ладони возле пла­мени костра у зала прибытия, отвечаем: «Нет, ты не прав».

Надо идти, подумал я, прослушав нестройное исполнение «Трех слепых мышат»42 и закончив тре­тью порцию мороженого «Найнти найн» из грузови­ка с разрисованными бортами, развозящего мороже­ное «Суперрожок», который остановился менее чем в двадцати пяти метрах от денхолмской многоэтажки. Дружелюбная бездомная собака (дворняжка с приме­сью немецкой овчарки, а может быть, колли, но в основном какая-то ерунда) съела еще два часа моего времени, благодаря своим проклятым невыносимым подушечкам лап, вонючей шерсти, странного дыха­ния и языка, готового ради забавы попробовать на вкус что угодно. (Мне не приходило в голову, что обращение с животными и вселение в них — две совершенно разные вещи. Мне не приходило в голову, что я им могу даже нравиться в образе Ганна.) Оказа­лось, я сделал ошибку, присев на тротуар и поделив­шись с ней одной из порций «Найнти найн». Она, жадная шельма, схватила без спросу дольку шоколада и стала ею чавкать. Кто-то из прохожих бросил мне на колени пятьдесят пенсов, кто-то сказал: «Ты, по­прошайка, иди поработай, придурок». Вот, подумал я, как тебя принимает старый лондонский центр.

Остановка у церкви Святой Анны урезала данный мне срок еще на полчаса. А как я мог иначе? Там я привык осматривать церкви только с нематериаль­ной стороны, и теперь не мог удержаться, чтобы не взглянуть украдкой с материальной перспективы. Быстрый взгляд обнаружил тридцать темных пустых церковных скамей и серый закопченный проход между ними, модерновый алтарь из гранита и дуба, припавшую к земле с Обетом и крикливым цветным Лоскутом пустоголовую, косоглазую миссис Канлифф (не шучу), бешеное сексуальное желание которой по отношению к отцу Таббзу, похожему на Ли Марвина43, переросло в одержимое желание протирать пыль и в самой по себе чистой церкви, оставив доброго пад­ре в покое. (У меня есть кое-что против нее, можете об этом даже не беспокоиться. Она уже завершила с мраморными ногами прибитого Иисуса и протирала ради показухи подмышки статуи, думая о волосатых руках Таббза и его пронизывающих зеленых глазах и, очевидно, подавляя в себе эти мысли. Спросите ее об этом, и она двинет вам по роже тряпкой. Это вот и будет ее ответ на ваше мерзкое сквернословие. Впрочем, этого вовсе никогда не было. И потому вы не можете обвинять ее в этом: раз не было, то не было. Не было в действительности, если вдаваться в тонкости; однако, уж поверьте мне, все это существу­ет в потенции. Можете говорить обо мне все что угодно, но не говорите, что я не могу распознать дремлющий талант, звезду, которая ждет, когда ее зажгут.) Я не вошел. Не осмелился. Не могу полагать­ся только на... чувственные стимулы. Схваченный мгновенным взглядом интерьер представлял собой полную противоположность тому, что царило на улицах Лондона: жаре и шуму транспорта — прохлад­ные камень, пахнущее фимиамом дерево, окрашен­ный витражами свет, сующий повсюду свой нос, по­добно ножкам циркуля Нашего Старика, и разрезаю­щий сиреневый сумрак пучками розовых или золотых лучей, и мягкое пламя свечей, и прохладный, пахну­щий дымом воздух, и резонанс, превращающий лю­бое богохульство в звуки флейты...

Я отступил. На цыпочках, отклонив корпус назад, так, как показывают в мультфильмах. Жара снаружи молча толкала меня внутрь. Я ощущал себя каким-то причудливым пузырьком в транспортном потоке. Вверх и вниз по Роузбери-авеню не было видно ни одной машины. Само собой разумеется, даже такое случайное затишье должно быть моментально нару­шено — медленное бульканье отползающего бульдо­зера-погрузчика, грохочущий треск загнанного го­родского транспорта, — но на несколько секунд город затих; остались лишь шум деревьев, ослепляющая жара, гипертрофированная способность ощущать и воспринимать бетон и кирпич. Я застыл и слушал. Беспрестанное желание ощущать производило звук, похожий на то, будто в моих ушах вспыхивает спичка. Всего было... всего было так много... что я даже покач­нулся (... покачнулся, тоже впервые). Я покачнулся, выпрямился, тихонько смеясь, — мгновенное ощуще­ние раскольниковской легкости среди движущихся айсбергов тела и крови, — и уловил запах сада, нахо­дящегося позади церкви.

«Лучше бы тебе поостеречься, Люцифер, — сказал голос моей здравомыслящей тетушки. — Лучше бы тебе подождать до тех пор, пока не привыкнешь к...».

Порнография — вот что это было, безумная пор­нография цвета и формы, бесстыдное позирование, сочная бронза и выставленные напоказ изгибы, на­бухшие лепестки и свисающие колбочки. Похожие на ветку листочки. Мягкая сердцевина гигантской розы. Я был просто не готов воспринять это. Да будет славен Бог за пестроту вещей... Ну, и в воздух шляпы и все прочее, но «в небольших дозах, да»? Глаза блуж­дали в сумасшествии — бешеный взрыв сиреневого,