Измена дракона. Ненужная жена требует развода - Юлий Люцифер

Измена дракона. Ненужная жена требует развода

Пролог.Ночь измены

Эвелина поняла, что в замке слишком тихо, еще до того, как увидела свет под дверью покоев мужа.

Крайтхолл никогда не молчал по-настоящему. В нем всегда что-нибудь жило: ветер стонал в бойницах, море внизу било в черные утесы, цепи подъемного моста скребли камень, а в глубине, под подвалами и старыми усыпальницами, глухо дышало Огненное Сердце рода Эштаров. Даже ночью замок оставался настороже, как зверь, который спит с открытыми глазами.

Но сегодня его тишина была иной.

Не пустой.

Напряженной.

Так молчат перед ударом.

Эвелина остановилась посреди длинного перехода и приложила ладонь к стене. Камень под пальцами оказался теплым. Не от факелов, не от очагов, не от летнего воздуха, которого на севере Арденвейла почти не знали. Тепло шло снизу, из глубины, где родовое пламя драконов веками держало землю, власть, клятвы и кровь.

Брачная метка на ее запястье жгла.

Эвелина опустила взгляд. Тонкая золотая вязь, когда-то ясная и чистая, теперь темнела по краям, словно под кожу вползал пепел.

— Миледи, прошу вас, — прошептала Тая за ее спиной.

Служанка едва поспевала за ней, кутаясь в серую шаль. Девятнадцать лет, тонкие запястья, испуганные глаза и привычка говорить так тихо, будто сам воздух в Крайтхолле мог донести ее слова не тем людям.

— Вернитесь. Господин не велел…

Эвелина медленно повернула голову.

— Господин не велел мне жить?

Тая побледнела.

— Нет, миледи. Я не это хотела сказать.

— Знаю.

И Эвелина пошла дальше.

Полы ночного платья путались у ног. Она вышла из своих покоев без накидки, без перчаток, без служебного колокольчика, которым законная жена главы рода могла вызвать половину замка. Смешно. У нее было право звонить в серебряный колокольчик, но не было права быть услышанной.

Сегодня вечером за ужином Дамиан почти не смотрел на нее.

Леди Октавия говорила о поставках зерна, о жалобах рыбаков с Красного фьорда, о северной дороге, которую снова занесло каменной осыпью. Капитан Ридан докладывал о дозорах. Кайрен, младший брат Дамиана, лениво вертел кубок и бросал острые замечания, будто весь ужин был скучным спектаклем.

А Лиора Вейр сидела слишком близко к хозяину замка.

Не на месте жены. Октавия не допустила бы прямого оскорбления при всем столе. Но достаточно близко, чтобы каждый понял: ей позволено то, чего не позволяли другим женщинам. Наклоняться к Дамиану. Говорить ему почти на ухо. Касаться кончиками пальцев края карты, которую он развернул перед собой, будто северные земли уже принадлежали ей.

Лиора была красива мягкой, опасной красотой. Темно-медные волосы лежали на плечах тяжелой волной. Белая шея. Тонкие руки. Пепельный перстень дома Вейров на среднем пальце. Она улыбалась не губами, а веками, и от этой улыбки мужчины чувствовали себя избранными, женщины — грубыми, а правда — неловкой.

Когда Эвелина уронила нож, Лиора подняла его первой.

— Осторожнее, леди Эвелина, — сказала она ласково. — Вы сегодня совсем бледная. Слабость опять возвращается?

За столом стало тише.

Дамиан даже тогда не посмотрел на жену. Только коротко бросил:

— Эвелина нездорова.

Словно закрыл вопрос.

Словно она была не женщиной, сидевшей напротив него в годовщину их брака, а неудобным пятном на белой скатерти.

Годовщина.

Эвелина едва не рассмеялась в темном коридоре, но смех застрял в горле сухим, горьким комком.

Три года назад ее привезли в Крайтхолл в белом платье Роувенов, с замерзшими пальцами и надеждой, которую теперь было стыдно вспоминать. Ей сказали: дракон суров, но справедлив. Брак нужен обоим домам. Если будешь терпеливой, он увидит в тебе не только договор.

Она была терпеливой.

Училась ходить по залам, где каждое слово отзывалось эхом. Запоминала имена родов и старые обиды между ними. Разбирала хозяйственные книги рядом с Октавией, хотя та неизменно говорила: “Не утруждайтесь, дитя, вам это ни к чему”. Писала брату Марку письма, в которых старалась не жаловаться. Ждала Дамиана из поездок. Перевязывала ему руку после стычки у северной заставы. Молчала, когда Совет называл ее тихой. Улыбалась, когда лекарь говорил о слабой крови Роувенов.

И каждый месяц, когда становилось ясно, что наследника снова не будет, выдерживала еще один взгляд Октавии.

Не злой.

Хуже.

Сожалеющий.

Словно Эвелина была дорогой чашей с трещиной: жалко выбросить, невозможно поставить на главный стол.

Свет под дверью покоев Дамиана дрогнул.

Эвелина остановилась.

За дверью тихо рассмеялась женщина.

Не громко, не бесстыдно. Почти нежно. Так не смеются с чужим мужем в его покоях после полуночи, если боятся быть услышанными.

Тая за ее спиной всхлипнула и тут же зажала рот рукой.

— Миледи…

Эвелина подняла ладонь, не глядя на нее.

На двери покоев Дамиана лежала родовая печать Эштаров: черный дракон, обвитый золотым пламенем. В ночь после свадьбы эта печать открылась перед Эвелиной впервые. Дамиан тогда стоял рядом — высокий, темноволосый, с золотыми прожилками в черных глазах, с лицом человека, который привык, что мир уступает ему дорогу. Он взял ее за руку и произнес слова брачной клятвы ровно, без дрожи, без нежности, но честно:

— Моя кровь признает твою. Мое пламя не сожжет тебя. Мой дом не отринет тебя.

Тогда метка на ее запястье вспыхнула золотом.

Сегодня она темнела.

Эвелина коснулась печати.

Дверь открылась.

Сначала она увидела не их.

Она увидела комнату.

Тяжелый письменный стол, заваленный картами северных земель. Кубок на полу, опрокинутый, с темным пятном вина на ковре. Две свечи у окна, почти догоревшие. Расстегнутый мужской камзол на спинке кресла. Женскую заколку с пепельным камнем возле чернильницы.

А потом — Дамиана.

Он стоял у камина в