Западный ветер - Раймондас Кашаускас

А сотрудница, будто угадывая скрытое желание Руты, собирает какие-то листки, поправляет прическу, одергивает кофточку и выходит. То ли к начальнику отдела, то ли еще куда-нибудь. Рута передвигает на свой стол аппарат, набирает номер.

— Слушаю, — отвечает четкий, уверенный женский голос; звучит официально, но как только Рута называет себя, голос теплеет. — Минутку, я поговорю по другому телефону.

Рута звонит по прямому, не через секретаршу. Она слышит, как Мария долго, почтительно разговаривает с кем-то, видимо, вышестоящим. Должно быть, по другому прямому, который соединяет ее с верхом.

— Не помешала? — извиняющимся тоном спрашивает Рута, когда Мария, закончив разговор, снова, точно чужая, произносит: слушаю.

— Что ты! Сегодня такой день, как нарочно, отовсюду звонят. Что у тебя, Руточка? Что хорошего?

— Ничего, — отвечает Рута.

— Но и плохого ничего, правда?

— Правда.

— Это самое главное. Все здоровы? И слава богу, как говорят верующие... Внука еще не заимели? А пора бы, твои ребятки устроились прилично... Хозяин мой расхворался, забот выше головы. Илона нажимает с кандидатской. Робертас защитился, и ей не хочется отставать. А я все сама, верчусь как белка в колесе. Да, может, как-нибудь вытянем, — вздыхает Мария, как человек, который полагается не только на свои собственные силы, но и на милость судьбы.

— Конечно, вытянете, — уверяет Рута. — Как ни трудно, а все же, надо полагать, сложится хорошо.

Она произнесла это и сама испугалась: правильно ли поймет Урбонене? Не усмотрит ли в ее словах обратный смысл? Ведь Рута, как обычно, почтительно выслушав старшую подругу, хотела лишь порадоваться, что зять ее Робертас защитил диссертацию, что дочь Илона тоже не лыком шита, что трудности, которые свалились на Урбонасов, пройдут, как ненастье по весне. Она вовсе не имела в виду, что Даниелюс Урбонас в больнице, что о его служебных делах ползут всякие слухи, что не вполне еще утихла молва о том, что приключилось у Марии прошлой осенью, после чего они долго не виделись, не встречали вместе Новый год, не болтали по телефону... Боже сохрани, подобные намеки позволит себе разве лютый враг Марии или просто человек бестактный и невнимательный, но уж никак не Рута, которая искренне желает всем добра и никогда не думает ни о чем дурном.

— Посмотрим, как сложится, — отвечает Мария, и Рута задумывается, правда ли в словах приятельницы не скользит тень укора. А Мария переводит на другую тему: — Сегодня первый раз выглянуло солнце, может, правда весна... Как твой сочинитель поживает?

— Как обычно. Трудится.

— Роман закончил?

— Почти. Стучит на машинке. Я очень рада, что ты достала ее.

— Приятно, что и я помогаю двигать вперед нашу литературу, — шутит Мария. Руте кажется, что она и вправду в хорошем настроении. — За это он должен написать такой прекрасный роман, какого еще никто у нас не писал.

— Куда уж ему!

— Я сама дам тему. Детектив — это просто так, на ремонт хаты, тебе на шубку. А тот останется в веках.

— Уж ты скажешь, Марите, — ласково, даже растроганно произносит Рута. — Вы нам столько добра сделали, что и десяти романов не хватит отблагодарить... И ты, и Даниелюс, — эх, не надо было первой назвать Урбонаса, ведь они до сих пор не сходили его проведать; она не уверена, что Витаутас утром побывал там. Что это на него вдруг нашло — упирается, не желает проявить такого пустячного, но важного знака внимания? И тут ей приходит на ум, что надо самой все и выложить. — Мы ведь еще не проведали товарища Даниелюса. Витаутас уехал, вот вернется...

— Уехал?

— Да. Уж пару дней назад... — Руте трудно лгать. А что, если муж заглянул к Урбонасу? Ах, тогда она скажет: вернулся, стало быть, поспешил один.

— На виллу? — интересуется Мария.

— Возможно. Сестра в Джюгай заболела. — Руте уже не трудно лгать, главное — это начало.

— А к Даниелюсу мы с тобой можем съездить вдвоем, — неожиданно предлагает Мария, и у Руты сердце подпрыгивает от радости. — Я собираюсь к нему в пять часов. Около пяти обожди возле комитета.

— Ах, как будет замечательно, — от души ликует Рута. И тут же вдохновенно, искренне, сама веря в свою ложь, продолжает: — Витаутас все названивает из Джюгай, спрашивает, как товарищ Даниелюс...

— Ну, пока... — прощается Мария.

Но Рута еще долго держит в руке трубку, в которой раздаются монотонные гудки, и кладет ее на рычаг лишь тогда, когда в кабинет возвращается сослуживица. Рута рада, что все сложилось так удачно. А сложилось потому, что она не стала выжидать — взяла да и позвонила Марии, сама же заговорила о Даниелюсе. Правда, она солгала, но это же ложь невинная. Во спасение. И вот, как обычно, у дверей комитета затормозит не первой молодости, видавший виды профсоюзный автомобильчик с жуликоватым парнем в кожаной куртке за рулем, и опять они с Марией поедут, как ездили вместе вплоть до минувшей осени. Перед этим автомобилем растворяются не одни ворота — торговых баз, складов, просто полезных мест. Каждая покупка — новая и красивая вещь — была поводом к радости, к настоящему, хоть и скромному празднику.

Но она тотчас же обрывает себя за эти воспоминания: вовсе не потому соскучилась она по Марии, старшей своей подруге. Слава богу, что все у той дома в порядке, и они снова могут встречаться. Ах, как она, Рута, страдала, как порывалась позвонить Марии, даже снимала трубку, набирала первые цифры, но снова клала трубку. И сколько было радости, когда в один прекрасный день Мария позвонила сама. Правда, не ей, а Витаутасу, и по делу. А она, Рута, будто чуяла, вскоре позвонила домой. Вечером, когда она вернулась со службы, на столе у Витаутаса уже красовалась импортная пишущая машинка, которой тот радовался, точно маленький ребенок игрушке. И она сама радовалась, звонила Марии, благодарила, не могла наговориться.

Ага, нужны цветы. Можно взять на базарчике, но она сбегает и посмотрит в магазине: туда завозят по государственной цене, все-таки гораздо дешевле. И не хуже. Ради Даниелюса не жалко и переплатить пару рублей, а все же. И как нарочно: в магазин из местного совхоза привезли отличные гвоздики: красные и белые, и даже с лиловым оттенком. И очереди никакой. Может,