Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

Она вздохнула.

– Когда все уснут и никто не видит меня – очень обидно. Вы будете обо мне думать?

– Буду.

– Всегда?

– Если хочешь, всегда.

– Я тоже. Так еще жить можно. А то ведь никто, никто… как будто меня нет на свете!

– Я скоро уеду.

– Вы же вернетесь…

Она не отвела взгляда, когда он долго смотрел ей в глаза.

– Не отворачивайтесь, – попросила она, – смотрите дольше. Я уже большая, мне можно. Скажите, вы – один?

– Один, – не сразу произнес он.

– Я знала…

– Ты очень спешишь.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она и чуть не расплакалась.

Он не знал, что делать. Она сама выручила его:

– Возьмите меня за руку. Не так, сильнее… Через минуту она успокоилась и сказала:

– Мы с вами похожи.

– Разве это плохо? – сказал он, как бы отвечая одновременно и себе и ей.

– Не знаю. У меня такое предчувствие… Я ведь такая дура, я ничего не понимаю в возрасте.

– Я тоже.

Договорились, что завтра встретятся, и она, не оглядываясь, пошла. Он долго смотрел ей вслед, стараясь запомнить, как она вдет.

Ужинать не стал. Выпил без отдыха большую кружку холодного кваса, пришел в амбар, сел в темноте на постель и так сидел, не раздеваясь. Сжал голову ладонями, стукнул себя несильно кулаком в висок. Пригнувшись, перешагнул порог, осторожно, чтобы не оступиться, шагнул далеко вниз – на первую ступеньку, плотно вросшую в землю, скрытую лебедой и бурьяном. Запах мяты удивил его. Вдруг захотелось, чтобы ночи не было, а сразу же пришло утро… Николай Семенович видит себя двенадцатилетним…

Закатывается солнце, он идет по деревне. Около дома на скамейке сидит Надя. У нее на коленях большой подсолнух. Надя первая здоровается. Он садится рядом. Она отдает половину подсолнуха, спрашивает, куда он идет. Ее отец надолго уехал, и дома она теперь одна.

– Пошли к нам, – приглашает Надя.

Она стряхивает приставшую к подолу шелуху и, как что-то давно решенное, говорит:

– Почему тебе мало лет? Я бы вышла за тебя замуж. А пока ты вырастешь, я состарюсь.

Зашли в избу.

– Чай будешь пить?

Не дождалась ответа и налила ему и себе чаю в большие фарфоровые чашки.

Он сыпал в чашку сахар, знал, что уже хватит, но забыл, что нужно остановиться, и продолжал сыпать… Надя смотрела на него черными, как уголь, глазами. Он чуть не пролил чашку, с трудом поставил ее на стол и сидел с видом, который говорил: что хотите со мной делайте, я ничего не знаю, ничего не умею, мои руки не слушаются, мой рот не открывается…

Опомнился, когда уже сидел на стуле у окна. Ему казалось: не он брал стул, не он шел к окну – все это кто-то за него делал…

– Лампу зажечь? – спросила Надя.

Осторожно, что не сломать, сняла стекло, протерла, закрыла занавесками окна.

– Отвернись.

Он отворачивается.

– Не оглядывайся.

Он зажмуривает глаза, плотнее сжимает веки, но они сами раскрываются. Тогда он закрывает глаза ладонями. Проходит немного времени, и он слышит:

– Повернись.

Он, как провинившийся, с которого сняли наказание, поворачивается на голос: ярко горит лампа. Надя стоит перед ним в одной рубашке, волосы распущены… Она оглядывает себя, обтягивает на бедрах рубашку:

– Посмотри, какая тонкая талия!

Он ждет: сейчас она налетит на него и, как русалка, защекочет до смерти!

Она садится на стул, сжимает руками колени, сгибается – из-под рубашки остро выглядывают ее незащищенные груди.

– Погаси лампу, – слышит он голос Нади.

Он хочет выполнить ее просьбу, но забывает набрать в себя побольше воздуха – выдох получается несильный, пламя вздрагивает…

– Останься сегодня у нас. Останешься? Одной мне страшно.

Он чувствует, как его щеки краснеют в темноте и делаются тяжелыми.

– Будешь спать на моей кровати.

Постелила ему и ушла на кухню, где стояла кровать отца.

Вздохнет она, повернется на кровати – ему все слышно. Он тоже вздохнет и повернется.

– Ты не спишь? – слышит он отчетливый голос Нади. Он садится, чего-то ждет и с ужасом думает, что Надя слышит, как бьется у него сердце.

Смутно он осознает себя погибшим, ложится, закрывает глаза и тонет в разноцветных кругах…

Утром он пробирается домой ближней дорогой. Лес и река не освободилась от тумана, земля ему кажется незнакомой. Если бы не редкие крики птиц на болоте и опасно налетевшая на него ласточка, он бы оказался один во всем мире – Нади, как он ее видел вечером и утром, когда она только что проснулась, не было, – она стала похожа на угрожающий полет и крик ласточки, на траву, по которой он шел босиком, на звон кузнечиков, который преследовал его. Надя смотрела на него отовсюду…

Спал Николай Семенович часов до одиннадцати.

Перед тем как проснуться, услышал частые и очень знакомые металлические удары. А когда проснулся, понял: отец отбивает косу. И Николай Семенович засмеялся от радости, когда представил, как идет за три-четыре километра через знакомый лес, находит свой покос…

– Никто не приходил утром? – спросил он у матери.

– Катя Ильева тебя спрашивала. Я пошла разбудить… Не надо, говорит, сам проснется.

Николаю Семеновичу было приятно, что приходила Катя, и в то же время ему хотелось отодвинуть разговор с Катей – хотя бы на день, два. Он боялся выглядеть хуже, не так, как в первый раз, когда они познакомились.

Из разговора с матерью узнал: Надя вернулась из Средней Азии и живет в Мостовке.

«Часа два ходьбы», – представил он себя идущим в Мостовку. Удержался, чтобы не спросить, замужем ли она. «Конечно, замужем. Что ж ей, меня ждать?»

– Отец не пойдет на покос?

Мать подошла к сыну, через силу улыбнулась, а чтобы он лучше понял, надавила ему расставленными пальцами на голову:

– Неужели ты не видишь: он же пока идет от колодца, сколько раз отдыхает.

Косил Николай Семенович за двоих. Отдыхал, когда точил косу, и все ему мерещилось, что кто-то смотрит на него из кустов, прячется и смотрит. Два раза бросал косу и быстро шел проверить то место, откуда, ему казалось, смотрят на него. Он даже слышал, как сучок треснул и кто-то сдавленно засмеялся…

«Катя могла прийти… Смотрит, как я кошу…» Николай Семенович хорошо представил себя широко размахивающим косой, и все без отдыха, без отдыха… Мигом исчезла усталость, все дольше косил, не отдыхая, и с каждым прокосом как будто новой силой наливалось плечо, острее видел глаз, и Николай Семенович