Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

ломаются. Свежеет его лицо, глаза стали синее, заблестели. Он уже не видит рыжиков – оттуда, где лес сомкнулся с белыми легкими облаками, где одного цвета небо и земля, виднеются молодые годы Букина… и не уйти ему отсюда никуда и не уехать.

У нас полные с краями ведра. Подвигаемся к дому лесной дорогой, заросшей высокой сухой травой и широкими листьями. Солнце уже высоко, Нет зноя, хотя небо грозово-синее, только к горизонту белое, тонущее; в синевато-туманном бесконечном воздухе приглушенные звуки.

Скрипят журавцы, бьют ступицы колес, за уметом рядом с колодой для воды Маланья с девчонкой выбирают картошку. Мы близко, бежит к нам, спотыкаясь на лунках с ботвой, Маланьина девчонка. Сама маленькая, быстроглазая, черная, а сандалии на ней большие – старшей сестренки, на которую я давно поглядываю неравнодушно. Но она как будто не замечает меня, и я догадываюсь: она ждет внука Букина, который появится здесь, когда я уеду.

– Где брали?

– А за угором, – отвечает Букин. – К вечеру нарастут.

День впереди. Букин вспоминает: надо загородить сено, тын перекопать…

Достаю воду в Лесных колодцах, пью долго, не отрываясь, до боли в висках, и не напьюсь… Вижу, как растут огурцы на гряде, срываю их. Листья и стебли еще зеленые, шероховатые… Колю дрова, свежие поленья отлетают в сторону, иду за ними… Ко мне привык черноголовый капризный воробей, он ждет, когда я открою двери веранды, чтобы залететь на ночь.

Снова сплю на улице под черемухой. Причудливыми арками склонились надо мной, где я лежу на низкой постели, черемуховые стволы. Позднее с размаху налетит ветер. Хлопают, будто крыльями, листья, и тогда виднее становятся темно-голубые просветы между ветвями и кажется, кто-то крадется, кто-то не спит в эту тревожную и звездах ночь.

Вернулись с мельницы и сгружают мешки, закрывают двери ларька, горланит пьяный Пашка.

В доме на топчане умирает старик Букин.