Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

И тут я узнал: это была Саша! Я готов был от стыда сквозь землю провалиться!

Она быстро оглянулась, наверное, ей показалось, что я бегу за ней, и прибавила шагу.

Теперь никто из прохожих и тех, кто стоял возле кинотеатра и на остановке в ожидании автобуса, не обратили на нас никакого внимания.

Чего только не промелькнуло в моей голове, пока я стоял, сраженный встречей! Вышла замуж за старика – польстилась на богатство… Наверное, деспот, от которого боится уйти, – пригрозил убить… Какой-нибудь бывший завхоз из Бодайбинских золотых приисков… Но больше я возмущался своей забывчивостью…

«Да, я сильно изменилась…» – эти Сашины слова не выходят у меня из головы. За каких-то два с половиной года она постарела лет на десять!

«Мало ли похожих женщин, – утешал я себя, – это была, конечно же, не Саша… Уж она-то, само собой, стала за это время еще лучше… Конечно, лучше, иначе и быть не могло! Да и не живет она в Иркутске…»

Как только я ушел от воробьиных тополей и встретился с ней возле «Гиганта», у меня стало неспокойно на сердце. Мне нужно было придумывать все, что угодно, только бы сказать себе: «Это была не Саша…» – тогда бы все шло, как и должно идти: она не успела, не смогла, не захотела, И не думала полюбить меня.

Недавно я пришел к дому, в котором когда-то жила Саша Лескова. Был июльский солнечный день, а мне почему-то казалось, что нет никакого лета, а все та же зима, как будто не было десяти лет, которые прошли с той последней февральской встречи, когда мы ночью стояли с Сашей у калитки возле огромной черемухи и молоденькой березки с раздвоенным чуть не от земли стволом… Березка вытянулась, набрала силу и весело зеленела над глухим сараем. Дом в глубине ограды, со ставнями, резными наличниками под красной железной крышей…

Все потонуло в зеленых листьях – едва видно калитку и высокие, плотные ворота с некрашенными столбами. Калитка и ставни наглухо закрыты. Около ворот лужайка с высокой травой, – видно, те, кто живут в доме, совсем редко выходят на улицу. Дом окружают сплошные заросли одичавшей малины, гигантских лопухов и крапивы. Они скрыли меня с головой, когда я стал смотреть в щели забора…

Мне так хотелось зайти в дом и хоть что-нибудь узнать о Саше, но что-то меня остановило.

Я оглянулся на железную крышу, на темневшее чердачное окно и медленно пошел за людьми, спешащими в город.

Волчьи ягоды

По утрам, когда все спали, а роса на картофельной ботве, на межах такая сильная, что до нее было боязно дотронуться, Забанка и Мойган, мокрые, по-хозяйски, только немножко пугливо, прошмыгивали в сени и скрывались за лестницей, каждый с мертвой птицей в зубах.

Я просыпался всех раньше и бежал смотреть. Оба кота были черные. Они всегда встречали меня молча и покорно отдавали самую большую добычу, заранее зная, что мне она не нужна и что я ее скоро отдам.

Однажды Мойган с охоты не пришел. Забанка сидел под лестницей, птицу с переломанным крылом не отдал, а еще крепче схватил, сверкнул в темноте зелеными глазами и вылетел из сеней, только хвост, большой, как у лисицы, мелькнул над порогом.

Я сразу догадался, что с Мойганом что-то случилось. Но почему так рассердился Забанка?

Я долго ходил по огороду, косил палкой картофельный цвет, весь промок, а Забанка нигде не было.

И до тoгo скучно у нас стало, что бабка сказала.

– И кому помешали? Загрызут теперь мыши.

Дед отбросил недоплетенную корзину, отпихнул ногой лозовые прутья и серди го посмотрел на меня.

– Если не приведешь к вечеру Забанку, выгоню, будешь ночевать за пряслом.

Забанку дед любил больше, чем Мойгана. Забанка никогда ничего не трогал. А Мойган даже в шкаф залезал, под низ. Там он разгибался – гарлачи, кринки опрокидывались, и молоко выливалось. Если Мойгана заставали на месте, он никуда не убегал, не прятался, а терпеливо ждал наказания. Но его никто не трогал, и он надолго переставал проказничать.

Забанка не приходил.

Я не забывал заглянуть утром под лестницу, но там валялись только старые разноцветные перья Я очень жалел Забанку и Мойгана и не трогал перья, только ненадолго брал самые разноцветные, водил ими по своим щекам – перья щекотали, и я смеялся. Когда дверь открывалась, сначала показывались длинная, похожая на осоку борода, а затем сморщенный замусоленный рукав. Дед подкладывал под дверь чурбак, глаза его в темноте поблескивали так же, как в тот раз у Забанка.

– Ты на что взял? Положи перо. Почему не в яслях? – допытывался дед.

Я пожимал плечами, глядел на деда и не боялся. Я знал, что он забудет сейчас про перья и скажет примерно так: «А ну, ответь: к Широкой пади, где лес-медуница, как пойдешь – по солнцу или против солнца?»

Дед уже два раза водил меня на это место. Он говорил, что, кроме него да придавленного в прошлом году лесиной старого Тороха, никто не знает леса медуницы. Мы до обеда плутали по кочкарнику, несколько раз переходили по упавшим деревьям речку Инку, шли где-то вдоль Пастуховой горы, проваливались в невидимые мшистые ямки с ледяной водой и оказывались в небольшой лощинке, скрытой непроходимой чащей из рябины, ольхи и, словно налитых молоком, высоких кустов волчьих ягод.

«Не трогай, – заранее говорил дед, – отрава».

Он делал еще шага три, протягивал руку, застывал, и мне казалось, что я слышу не дедовы слова, а чей-то голос из-под земли:

«Вот оно, колдовское царство…»

Я слышал от деда, что если побудет здесь плохой человек срубит или сломает дерево, то роса-медуница не придет больше, а лес засохнет. И я осторожнее пригибал к себе ветви…

Дед молчал. Он ни о чем не спросил, нисколько не сердился, а только сказал:

– Не трогай перья. Пошли в лес, лоза кончилась. Мы горевали все лето, что пропали Забанка и Мойган. Бабка говорила, что надо взять другого, но дед не соглашался.

– Подождем! Мойган, может, и нет, а Забанка придет. Как он угадал, но только все так и вышло.

С Ганькой Манаком после дождя мы собирали за мостом дикий лук и увидели: кто-то так и вышагивает по Второй дороге, что возле старой дегтярни.

«Забанка!» – чуть не закричал я, присел в кочках и погрозил Манаку, чтобы он сидел тише.

Вот они, огороды, а Забанка шел долго-предолго. Мы