Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

class="p1">Еще давно с дедом мы едва продирались по осиннику, что за Шкуратовым покосом. Тогда как было: нет-нет да оставишь где-нибудь шапку или штанину исполосуешь. А тут мы шли, уже Инка показалась за деревьями, а дорогу нам только раз перегородила согнутая над тропинкой береза да спиленный кондач, и над самой Инкой забелела длинная поленица дров.

Дед сердито мотнул рукой:

– Герасименок, лесу ему не хватило… Коршун, и только, – распекался дед. – До заимки руби – не вырубишь, так сюда залез, волчьи глаза. Тут тебе и ягоды, и медуница, и все… А это что: столько прута срезано и брошено, столько охапок лежит с позатого лета, коню не увезти. Ну, на что ему?! Чтоб вас перун разбил… Ну, подожди.

Вот и лес-медуница.

Дед остановился возле поломанного, изъезженного кустарника. Смородину здесь уже давно не собирали, только у самой земли еще можно было отыскать придавленные рясные гроздья волчьих ягод, немного рябины да морошку.

Дед растерянно поглядел на меня, опустился на сгнившую колодину и сорванным голосом, почти шепотом, одними губами выговорил:

– Иди-иди. Смотри, я не пойду.

От колдовского дедова царства ничего не осталось: кто-то, видно, еще давно вырубил молодой лес на частокол и жерди, кому-то понадобились и деревья потолще – и половина из них была подрублена.

Росы-медуницы нигде не было…

Я вернулся к деду, сел на колодину. Дед встрепенулся, подсел поближе, взял меня за полу пиджака и быстро-быстро заговорил:

– Порубят тайгу. И медуницу – под корень. А не знаешь – Забанка тут ходит… Только раз видел – годков пять тому будет: молоньей залетел на ту вон лесину. И чего это такое: в доме мирный, а в лесе дичает. Видать, не знаешь, – инженер к нам, хлюст растакой-то, едет и ораву с собой волочет. Постройка большая затевается… Камень бы вроде нашли. А по мне век бы его не было. И что вытворяют: до Мильгитуя порубку… А такого красавца-строевика и к Загорью не будет. Лес-то новый, не вошел в силу. Вырубят – и помру, – тихо сказал дед. – А инженера-прихвостня… в болоте. Вот те крест, не забоюсь. Натерпелся коршунов, хоть одного…

Дед отодвинулся. Мы сидели молча, он глядел в одну сторону, я – в другую. Старик не знал, что я тот самый инженер, которого он собрался топить в клюквенном болоте.

Лесные колодцы

Старик Букин доживает свои дни у дальней родственницы.

Никто не знает, сколько ему лет. Больше он лежит на широком, из сосновых досок топчане, таком же старом, как сам Букин. Подогнув ноги в самодельных носках из овечьей шерсти, почти с головой укрывшись одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков, он, не отрываясь, смотрит наверх. Валяется в изголовье старинная книга с металлическими уголками, с позолоченными буквами, на страницах – желто-розовые круги: книга долго хранилась между досок, под крышей.

Когда-то внук Букина, ученик третьего или четвертого класса, целое лето тайком читал эту книгу на чердаке. Начались осенние дожди, на чердаке сделалось темнее, читать стало трудно, да и книга могла испортиться, и мальчишка вернул ее старику, кажется, так и недочитанной. Букин не только не сердится, что книга попала под дождь, а говорит об этом с трогательной улыбкой.

В другом углу пустует никелированная двуспальная кровать с панцирной сеткой. Букин давно отказался от железной кровати, и я теперь сплю на ней рядом с высокой переборкой и окном. Мне надоела городская жизнь, вечная суета, спешка, и уже полмесяца я живу у незнакомых людей в одной комнате со стариком Букиным.

Днем Букина не слышно.

Ночью он кашляет на весь дом, и я просыпаюсь. В мое окно видно большую, с отблеском пожара луну, на обрезанном пашней выгоне чернеют копны листового сена, в открытую форточку вливается речной воздух.

– Ночь – год, – недоволен Букин.

Утро не излечивает Букина. Пойдет он к умывальнику, на полпути вспомнит:

– Ай нет. Корчик, дай корчик.

Он держит одной рукой корец – большую, с облезлой эмалью кружку, льет воду в полусогнутую ладонь и часто дотрагивается до щек влажными пальцами.

Но что это сегодня: Букин легко ходит по ограде, поправляет доски в штабеле, приглядывается к ведрам на кольях.

– Эй, студент, будет спать! Иди ополоснись – вода под навесом.

Он снимает ведра с кольев и со словами: «По рыжики сходить», – ставит на зеленую траву недалеко от полупустого рассадника.

Два раза перелезаем через прясло. Вызвенивая ведрами, идем по ярко освещенному лугу. Хрустит быльем под ногами первая срезанная трава. Вторая трава еще не готова. Когда она поспеет, даже самая острая коса не возьмет ее. Выходить надо рано – вторая трава тогда легко поддастся и ляжет с веселым хрустом. Она долго сохнет под нежарким осенним солнцем, остается такой же зеленой и даже в полдень будет пахнуть морозом.

Останавливаемся на грани леса и поля.

Пролетел вечно испуганный дикий голубь, странный звук подала ворона, не знаешь – будешь думать: кто это? Поле убрано, не слышно людских голосов, только зимой приедут сюда за соломой, негромко переговариваясь.

От дороги донесся пронзительный скрип пускача, эхо заработавшего трактора проликовало и утонуло в реке.

– Не нагибайся, – предупредил Букин, когда я хотел поднять подберезовик. – Наберем одних рыжиков.

Попадается целая армия грибов. Никуда не нужно идти – упади, раскинь руки: сколько захватишь – и полведра. Букин шагает, что-то говорит самому себе, и я не могу ломать «суравеги, грузди, березовики и подосинники». Прокидывались рыжики. Но это, оказывается, не то – настоящие рыжики где-то дальше, на старой залежи.

Едва поспеваю за Букиным.

Что напомнил ему этот лес, это время осени, когда устанавливаются хорошие дни, дожди короткие, самые грибные?

Залежь…

Широкой полосой стоит молодой лес. И внизу и выше по стволу он был чистым и не давал тени. Здесь светлее, тонкие высокие сосны и лиственницы готовы зазвенеть от малейшего удара.

На месте этого леса когда-то была деревня… Теперь осталась избушка для пастухов и два колодца, которые увидишь, когда подойдешь вплотную – так густо разросся молодой сосняк. Название деревни исчезло, это место так и называют – Лесные колодцы.

– По закрайку, сюда реже заглядывают, – показывает Букин в сторону низких остро-зеленых елочек. – В этих местах я собираю рыжики с твоих лет. Тут их косить было…

Никогда я не видел таких небольших, толстых и крепких рыжиков. Они еще держат утреннюю воду, с готовностью хрупнут, если наступишь или неосторожно сломаешь, шляпки проткнуты прошлогодними сосновыми иголками.

Букин кладет рыжики обрезанными корнями вверх – так они ложатся плотнее и не