Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Саша, ты могла бы сегодня вечером вычеркнуть из своей жизни два часа?

Она взглянула веселее:

– Не понимаю…

– Пойдем где-нибудь поужинаем? О Москве расскажешь, я там еще ни разу не был.

Лицо ее посерьезнело.

– Завтра лететь, а ничего не готово…

Мне вдруг показалось, что я все время опаздываю или не то говорю.

– Значит, встретимся в Новом году? – не очень-то весело проговорил я.

– Через неделю я уже здесь буду, – уверенно сказала она и о чем-то задумалась.

Странно было видеть ее задумчивой – она всегда была жизнерадостной, стремительной, ожидающей чего-то необычного! Я не сомневался, что все самое прекрасное и необычное предназначено для нее, и что все непременно сбудется!

– Ты из Москвы не захочешь вернуться, – уж и вовсе тоскливо сказал я.

– Да ну, – пятого приходи.

Она перебежала через дорогу и, ни разу не оглянувшись, скрылась в дверях столовой. С каким бы восторгом я проводил ее на самолет, но она даже не заикнулась об этом.

Второго января я бродил по городу и не мог понять, что буду делать оставшиеся два дня, пока прилетит Саша. Вдруг вижу: навстречу мне, по другой стороне большой улицы, Саша идет и говорит с какой-то девушкой… Я постарался пройти скорее и остановился, не зная, как поступить. Догнать, сказать что-нибудь резкое и никогда больше не видеть ее!.. Я повернулся, быстро пошел за ними, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Навстречу попадались веселые лица, слышались громкие возгласы, смех, музыка… «Саша осталась в городе, у нее кто-то есть, я – погиб!»

Не помню, как очутился на набережной, как сбежал по каменной лестнице и шел вдоль Ангары, холодно катившей дымящиеся волны. От плотины вдоль берега двигалась к мосту моторная лодка. Я стал следить за ней, завидуя тому, кто сейчас в лодке, успокоился, и, поднимаясь по заледенелым ступеням к Парижскому саду, вдруг подумал: «С чего это я взял, что видел Сашу, я – ошибся, Саша сейчас в Москве…»

Вечером пришел в общежитие и завалился спать.

«Хорошо бы поскорее уснуть и проснуться через два дня, когда приедет Саша…»

Утром пошел не на лекции, а в столовую.

Саши не было.

Я не стал ничего брать на завтрак, спросил в раздаточной:

– Где Саша?

– Завтра должна быть, – ответила худенькая женщина, продолжая работать черпаком и подавать тарелки короткими и точными движениями. Я, помню, удивился: работает в столовой – и такая худенькая.

– Мне нужно видеть Сашу Лескову, – повторил я.

– Приедет – увидишь, – с неожиданной для ее худобы нежностью ответила она.

А если не приедет, думал я, одеваясь перед зеркалом, что я тогда сделаю? Найду ее адрес, дам телеграмму, будто что-нибудь случилось в столовой, и Сашино присутствие крайне необходимо. Для большей внушительности пошлю одну телеграмму за другой.

Шестого, утром, я увидел ее из маленького зала, скрываясь (я и сейчас не понимаю, зачем это сделал?), шагнул назад и влево, к буфету, выпил стакан томатного сока и в каком-то диком восторге умчался на лекции. Все шесть или восемь часов сидел в тумане, ничего не слышал, сердце учащенно выстукивало одно слово: «Саша, Саша, Саша…» Я чуть не задохнулся от радости, когда увидел ее в столовой!.. Пока шел до университета, – это минут десять, – считал, что все на земле прекрасно; но только прошел по сумрачному вестибюлю, пахнущему летней краской, сдал пальто и шапку, на одном вздохе пробежал четыре лестницы, и в большой аудитории – шел первый час зарубежной литературы – смотрю в окно на заснеженные ветви высоких, разросшихся тополей, на мерзнущих воробьев, закрываю общую тетрадь, прячу в карман авторучку – и вижу черные, огромные, обманчивые Сашины глаза…

Едва дождался вечера.

Дольше обычного стоял я перед зеркалом, прежде чем увидеть Сашу. Я был удачно подстрижен, из-под отутюженного пиджака виднелась моя единственно приличная серая шерстяная рубашка с выпуклыми, модными пуговицами… Нравилось мне и то, что я похудел: во-первых, это заметит Саша, а во-вторых, мое похудевшее лицо стало мужественнее, в какой-то мере исчезли всегда вредившие мне мягкость и неопределенность…

Саша вернулась из Москвы какая-то новая – повзрослевшая, что ли? На мое приветствие ответила испуганно, будто не ожидала или не хотела меня встретить.

Я пригласил ее в кино.

Она едва заметно покрутила головой.

Я потерял всякую выдержку:

– Ну как же так… Договорились, что я приду пятого, сегодня – шестое… – Но потом сообразил: мольбами делу не поможешь, обиженного из себя строить неприлично, да и рановато, и я со значением прибавил: – Нужно сообщить тебе что-то очень важное…

– А ты скажи здесь.

– Не получится, Сашенька!

Она весело прищурилась, наверно, ей приятно было, что я назвал ее Сашенькой.

– В девять, – сказал я, подвигаясь к кассиру и не переставая смотреть на Сашу.

Она кивнула, видимо, для того, чтобы отвязаться, – и сразу же как будто выключилась, будто я перестал для нее существовать.

К кинотеатру я пришел на двадцать минут раньше, а без пяти девять ушел – боялся, что в первый же вечер ей станет со мной скучно.

– Извини, – говорила она утром, – я не смогла прийти.

У меня отлегло от сердца, когда я услышал эти ее слова.

«А если была? Тогда никакие извинения не помогут, она, конечно, не простит… Но как объяснить, что я не пришел из боязни потерять ее?..»

Преодолев неловкость, я спросил:

– Может, сегодня?

– Нет, – сказала она, немного подумав, – сегодня у меня вечер тоже занят.

– Тогда – завтра?

Она держала пустую тарелку, и на меня кто-то прикрикнул из очереди. Саша заулыбалась:

– Ну вот, видишь…

Она меня убивала своими вежливыми отказами.

И тогда окончательно оформилась мысль, которая промелькнула у меня однажды: как можно дольше не появляться в Сашиной столовой.

«Я должен увидеть ее будто бы впервые, познакомиться с ней заново…»

Несколько раз я подходил к столовой, но перед тем, как открыть дверь, поворачивал обратно.

В последний день февраля, часу в двенадцатом ночи, полузамерзший – в демисезонном пальто и в новеньких ботах, которые называли тогда «прощай, молодость», я уже хотел покинуть центральную улицу, чтобы снова ни с чем уйти в общежитие, как вдруг останавливается такси, открывается дверца, и Саша окликает меня. Сажусь, захлопываю дверцу, говорить не могу – губы свело от холода. Шофер ждет, когда я наконец объясню, куда же ехать. С трудом, едва слышно, выдыхаю:

– К ней.

Такси мчится по короткой центральной улице, по гулкому деревянному мосту и сворачивает в Рабочее предместье. С каждой минутой хуже дорога, все меньше огней, петляем по заснеженным, к