Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

Собрались люди, никто не плачет, не удивляется, что Евгений Ильич умер, считают: раз так случилось, значит, случилось… Плачет одна жена, вскрикивает, падает около Евгения Ильича и зачем-то просит прощения…

«Как будто что-нибудь изменится… Не воскресну же я, хоть и прощу», – и Евгений Ильич только не может понять: искренно она убивается или так, для виду. – Конечно, для виду, – решает Евгений Ильич. И вот теперь он умер. Хорошо, если не на самом деле… а если умер совсем, тогда что?

Евгений Ильич начинает понимать, что не очень-то он досадил, что умер: все, кто стоял около него, стали значительнее после его смерти, а Евгений Ильич на их глазах делался меньше и меньше…

Вспоминать будут редко, и то в связи с каким-нибудь анекдотом. Посмеются, кто-нибудь для приличия скажет, растягивая, примерно следующее: «Да-а… не верится, что Евгений Ильич умер…»

И сколько Евгений Ильич ни умирал вот так, для себя только, каждый раз приходил к одному: смерть не давала того, что хотелось, настолько печально не было, даже если кто-то плакал, скорее, было неприятно: Евгений Ильич оказывался как бы виноват, что вот другие не умерли, а он – умер. Самое же неприятное было то, что он видел себя мертвым не тогда, когда хотел, а это находило на него помимо воли, когда он и не думал, вся эта картина смерти подкрадывалась незаметно, сама собой, и Евгений Ильич только добавлял каждый раз какие-нибудь новые небольшие подробности.

«Что-то неладно со здоровьем, – подумал он, садясь на кровать, – иначе откуда быть снам, да если бы снам, а то что-то происходит; стоит прилечь, закрыть глаза – и сразу же видишь все, что хочешь…»

Сивцов сидел, склонившись над столом, около дешевенького оранжевого абажура и что-то читал. Евгений Ильич раза три недовольно посмотрел на него. «Вот тоже личность, как будто и не слышит, что я поднялся…»

– Сивцов, – громче, чем нужно, позвал Евгений Ильич. Сивцов оглянулся, не спеша отодвинул книгу.

– Сколько времени? – спросил Евгений Ильич и тут же догадался, взглянул на свои часы, о которых совсем забыл. – Так это еще столько до утра?! Что-то не пойму, спал я или не спал, а сон опять видел. Один и тот же сон: четвертый или пятый раз хороню себя!

– Бывает, – засмеялся Сивцов.

– Что бывает? – Евгений Ильич искоса внимательно посмотрел на Сивцова.

– Ну, приснится чепуха. Ты ведь живой!

– Сам знаю, что живой. Я не об этом… Я вот хочу спросить тебя… не кажусь ли я… ну… хотя бы немного… странным человеком?

– Да нет.

– Ты не спеши с ответом, в поступках моих со стороны не замечалось ничего такого… как бы тебе сказать… бывал я иногда непохож на других, что ли?

– Не замечал.

– Ну, хотя бы самую малость?

– То есть как? Каждый чем-то отличается от другого… А в общем, все похожи.

– Значит, я кажусь вполне нормальным человеком?

– Ну, Евгений Ильич…

– Вот-вот, говорю же я иногда… глупость какую-нибудь?

– Все иногда говорят глупости, ничего страшного.

– Ты меня не успокаивай, мне нужно знать, мне кажется, что я кажусь нередко смешным там, где я поступаю вполне серьезно. Отчего это? Я же чувствую.

– Просто ты, Евгений Ильич, мнительный человек.

– Значит, я похож на других?

– Человек как человек… А что еще?

– Не верю я тебе.

– Евгений Ильич, буду откровенным, замечал я за тобой одну странность.

– Какую?

– Ты бываешь слишком искренним человеком. Так, Евгений Ильич, жить нельзя.

– Что значит «так» и что значит «нельзя»?

– Я хочу сказать, что некоторое твое откровение не нужно и даже вредно.

– Почему ты не хочешь быть искренним? – поворачивал разговор Евгений Ильич.

– Искренним можно быть только с очень близкими людьми.

– А если и с ними не получается?

– Получится с другими.

– Да как же получится, если ты с новым человеком заранее не откровенен?

– Должен оказаться такой, с которым мне захочется быть откровенным.

– Так всю жизнь прождешь.

– Прожду.

– Ты не будешь ждать: ты же расчетливый человек.

– А ты, Евгений Ильич, не такой уж и доверчивый, – засмеялся Сивцов. – Да, я хочу быть расчетливым. И знаешь, почему? Я не такой везучий, как ты. У тебя как-то все само собой выходит, стоит лишь захотеть. А мне нужно изо всех сил…

– Что-то не понимаю, – притворился Евгений Ильич, хотя отлично понял, что хотел сказать Сивцов. Только Евгений Ильич стеснялся говорить вслух. Он-то в своей исключительности, что ли, был уверен, а сомневался, когда слишком уж не везло. Но даже и тогда Евгений Ильич не заглушал полностью этого чувства. Он уже меньше верил, что оно прорвется во всю силу, потому что было упущено время и того не сделаешь, хоть караул кричи. Был уверен, что призван совершить что-то особенное, ему так часто казалось и тогда, в детстве, но когда-то он свернул не на ту дорогу, зашел, кажется, слишком далеко и выйти, как заблудившемуся в лесу человеку, нет возможности; куда ни пойдешь, везде одинаково…

Не дожидаясь, что ответит Сивцов, Евгений Ильич, довольный своим мысленным ответом, махнул рукой: это разговор бесконечный! Хотел уйти в другую комнату и заставить себя уснуть, но Сивцов вдруг спросил:

– Евгений Ильич, а когда ты вернешься?

– Куда?

– На работу. Мы ждем.

– Как это – «мы ждем»? Да я еще сам не знаю, вернусь ли?

– А мы – знаем.

– Не могли же вы заглянуть сюда и сюда? – Евгений Ильич сначала ткнул себя пальцем в голову, потом – в левую сторону груди.

– Заглянули, – нисколько не сомневаясь, ответил Сивцов и, сдержанно улыбаясь, смотрел на Евгения Ильича.

– И что увидели?

– Все. Решительно все. Как ты поступишь сегодня, завтра, послезавтра…

Евгений Ильич сердито дважды прошел от стола до кровати и, глядя поверх головы Сивцова, колотя себя в груди сначала кулаком, потом ладонью, повышая голос, сказал:

– Кто и по какому праву может заглядывать ко мне «сюда» и «сюда». Я этого не хочу. Не же-ла-ю!

– А повод даете.

– Какой?

– Своим поведением.

– Тогда что же получается – за мной следят, что ли?

– Ну, зачем, – улыбнулся Сивцов. – Обычное человеческое участие. А как же иначе?

– Значит, меня ждут?

– Ждут.

– Все?

– Все.

– Я бы вернулся. А теперь вот ты вмешался, и я не хочу.

– Евгений Ильич, а приказа о твоем увольнении пока нет.

– Мне-то что.

– Как что? Можно вернуться.

– Все считают мой уход несерьезным?

– Конечно.

– Что же получается, серьезный человек несерьезно уволился? Это как объяснить?

– Не подумал.