Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Теперь звони.

– Ненормальный, – качала она головой. – Ну, кто так делает? Отдай мне эту… как она называется… как я буду звонить?

Спускаясь с чемоданом по лестнице, Евгений Ильич отметил про себя: «Правильно, что положил в карман мембрану, – теперь не смогу позвонить домой… Куда же я иду? – спросил он у себя и сам же себе ответил; – Как куда, на вокзал».

Голос диктора подстегнул Евгения Ильича.

«Сейчас прибывает или отправляется скорый или пассажирский… Не успею взять билет, так сяду, потом куплю на какой-нибудь станции…»

В вагоне он вспомнил: в какую же сторону идет поезд? Лучше, если на запад. И он был доволен, когда стронулись вагоны, что поезд шел на запад.

Всегда Евгений Ильич садился в вагон с приятным чувством пусть даже и не очень дальней дороги, когда ехал в командировку или в отпуск, а тут приятного чувства не было. Сидел, сидел – и все больше не нравился себе. Он отклонился вправо и увидел себя в узком вагонном зеркале и тут же перестал смотреть, считая, что это неловко, если увидят сидевшие рядом с ним женщины. Но ему не терпелось хорошенько разглядеть себя, потому что он опять остро почувствовал: с его лицом что-то делается…

Поднялся, прошел в тамбур, дождался своей очереди, занял туалет и стал разглядывать себя в зеркале. Сделал несколько гримас… Нос, лоб, щеки, подбородок, губы… особенно губы – очень плотно сжаты, некрасиво. Вот так, теперь даже что-то есть… приятнее самому смотреть… Надо вернуть свое выражение лица, что-то с ним случилось… Но сделалось это не за один год, наверно, разве вернешь сразу… Да-а, неприятно. Но что же будет, если все время сторожить каждый свой шаг?

Он снова посмотрел на себя в зеркале.

– Будь спокойным, – вслух сказал он, – и все пойдет как по маслу. Дело-то все в спокойствии; нет, конечно, не в обычном спокойствии, а в равновесии, а оно у меня теперь есть; не полностью, правда, но постепенно придет. Все зависит от меня, теперь будет, как я захочу… «Только не спеши, Евгений Ильич, – обратился он к себе после небольшого молчания – а то сгоришь, не хватит надолго». – Он потер быстро и сильно ладонями и вслух засмеялся.

В дверь туалета постучали.

Он еще раз причесался, остался недоволен, что слишком приглажены волосы, взъерошил их и снова причесал чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не было заметно, что причесывался, провел ладонью по щекам и подбородку – сегодня можно не бриться, завтра – и вышел уже более довольный собой, стараясь придать своему лицу нерешительное, расслабленное выражение.

Евгений Ильич настолько был занят тем, как он будет выглядеть, что прошел свой вагон, возвращаться не стал, сел, где оказалось свободное место. Но стоило ему задуматься, засмотреться в окно, и он, очнувшись, едва заметно покачивал головой, пытаясь представить; интеллигентно ли, приятно ли его лицо, нет ли в нем того ненужного, грубого, что может оттолкнуть и что так не любил сам Евгений Ильич.

«А только ли во мне дело, если у меня недостаточно того выражения, которое мне так нужно, – оправдывался Евгений Ильич. – Отец у меня самый рядовой человек – счетовод в колхозной конторе, дед и того меньше, едва умел читать, так могу ли я один вывезти такой воз? Не слишком ли беру резко? Так и до полгоры не дотянешь… Надо потише и покрепче взяться, тогда, глядишь, и на саму гору вскарабкаюсь…»

На станции, где Евгений Ильич брал билет, перед тем как сесть в вагон, пнул, чтоб никто не видел, попавший под ногу галечник, развеселился. В вагоне, станции через две, задумался: куда же он едет, что это за путешествие и где оно кончится?

«Постой, постой, а куда я билет взял? До Зеленого городка? А почему именно туда? – Евгений Ильич усмехнулся названию: – Тоже мне, зеленый. Смотреть: ни одного зеленого дерева не увидишь и дома черные… А-а, вспомнил: да там же у меня сокурсник живет! Как уехал по распределению, так его оттуда никакой силой не вытащишь, застрял в дыре и доволен. Может, там действительно лучше, – с сомнением подумал Евгений Ильич, но тут же понял: в Зеленый городок он не поедет, да и нет, если говорить по-доброму, никакого Зеленого городка, только одно название. Сойду на какой-нибудь станции, где никого не знаю. Не хочу я с ним встречаться: еще жаловаться начну, советовать будут… Уж я как-нибудь сам с собой справлюсь…»

Стал ходить по вагону, будто кого-то искал, будто у него дело какое-то, натолкнулся на кого-то из пассажиров, поспешно извинился, подошел к окну. Что это, неужели так всегда видно с поезда: все, что на земле, поделено на квадраты, квадратики, прямоугольники, как будто не настоящее, будто игра какая-то… Или еще в кино так бывает: все похоже, а только можно не переживать – знаешь, что неправда, а все равно идешь, смотришь… Ну вот же они, сосны, березы, – продолжал смотреть в окно Евгений Ильич, – зеленая трава, колодец с крышей – самые настоящие, а похожи на декорации…

На следующей станции не спеша вышел из вагона. Удивился и обрадовался, что вышел не просто так, а с чемоданом – можно не заскакивать в вагон.

Дождался поезда с запада.

Ни на кого не глядя, вошел в вагон, остановился у окна и так стоял, не выпуская из рук чемодана. Мелькает все в глазах, ни на чем нельзя остановиться.

«Отойду от окна, сяду, спокойно подумаю. Надо прийти к чему-то одному, надо все по порядку, а то у меня ничего целого… Надо все наметить, расчертить и действовать по плану… Так это похоже на те квадраты и прямоугольники из окна вагона, разве я смогу жить по ним, снова воспротивлюсь и опять ни к чему не приду. Не надо мне рамок, я только что убежал он них!..»

«Кто убежал, ты? – представился Евгению Ильичу голос Сивцова. – Ха-ха-ха – убежал! Далеко не убежишь, кончатся деньги, и придешь, будем снова сидеть рядом!»

А ведь я, в частности, и от него хотел убежать, ведь он мне противен, а я даже не могу поговорить с ним, – он рад, когда я обращу на него внимание… Почему он так неважно одет? Иной раз придет на работу изжеванный, волосы топорщатся, а сидит с таким видом, будто всем остальным снисхождение делает. Чувствуется, кулаки