Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

моему удивлению, широким улицам с исчезающими названиями – Сарафановская, Коштаковская… Мне до этого казалось, что Саша живет в центре города. И оттого, что тепло в машине, что со мной рядом – Саша, я успокаиваюсь, мне делается уютно, начинаю на что-то надеяться, огорчаюсь, что от Саши пахнет вином.

Справа от дороги зачернели купола заброшенной Литвинцевской церкви, и я вспомнил, что был здесь летом. Меня тогда поразили две молоденькие березки и тополь, росшие на железной крыше под куполами…

– Остановитесь здесь, – просит Саша.

Я знаю: Саша не пригласит к себе – уже поздно, – но я рассчитываюсь с шофером и отпускаю машину.

Дальше идем по роще, которую в разных направлениях пересекает несколько тропинок. Застывшие в глубоком снегу лиственницы, березы и сосны, огоньки домов, мерцающие за деревьями, поскрипыванье снега, таинственные силуэты церковных построек наводят на странные размышления: мое общежитие в церкви… и Саша живет где-то здесь, около церкви… Хочется верить, что это не случайное совпадение…

Сворачиваем влево и оказываемся перед новым домом, похожим на старинный, с зеленой калиткой, которую прикрывают ветви разросшейся черемухи. По обеим сторонам от калитки высокие поленницы тонко наколотых дров. Перед домом на столбе, в проволочной сетке, горит лампочка, но из-за черемухи и высокого зубчатого забора не разглядеть как следует ни дома, ни окон, ни крыши…

Саша в расстегнутой дошке стояла возле приоткрытой калитки. Я медленно выдыхал морозный пар мимо ее лица. Она дышала на меня, я незаметно ловил ртом выдохнутый ею воздух и поглубже вдыхал в себя.

– Ты женат?

– Не успел, – ответил я с ненужной легкостью.

– А девушка у тебя есть?

– Конечно. Ей столько же, как тебе, она работает… закончила десять классов…

Я был уверен: Саша догадалась, что я говорю о ней, но меня будто бес подталкивал, – хотелось быть интересным, – и я продолжал:

– Она ждет, когда я по-настоящему оденусь и стану повыше ростом…

– А серьезно ты можешь ответить? – В ее голосе неудовольствие, укор, разочарование.

Я начал фантазировать дальше:

– Она так и говорит: «Был бы ты, Коленька, ростом побольше, – ни дня бы не думала, пошла бы». Она, как и ты, выше меня. Одеться-то я оденусь, а где я возьму еще десять сантиметров роста?

Саша рассердилась.

– При чем тут рост и одежда?

– Она клялась, что любит меня, но мешает рост. Она даже плакала из-за этого.

– Да ну тебя, я ухожу.

– Еще пять минут, Саша…

Я продолжал говорить что-то несуразное и уже сам начинал сердиться на себя.

Она взглянула на свои маленькие часики.

– Пять минут прошло!

– Саша, еще одну минуту…

– Раз, – считала она, – два, три, четыре…

– Саша, ты на меня рассердилась?

– Нет.

– Саша…

– Нет, нет, нет, нет, нет! – И она убежала.

Я стоял, ожидая, что вот сейчас за ветвями черемухи загорится свет в одном из окон, я еще немного посмотрю и пойду.

Свет так и не появился.

Я отошел от дома и стал оглядываться – хотелось даже ночью увидеть все, что окружает Сашин дом. Скоро я различил, что стою на дороге, а точнее, на коротенькой улочке, из которой, казалось, нет никакого выхода… Да я как будто и не хотел из нее выходить… Справа темнела гора с редкими огоньками, слева, за рощей – церковь с каменными постройками, за спиной у меня – тоже гора, там нет домов, белеет огромный пустырь, а за ним зубчатым полукругом – сосновый лес, и около леса горит костер. Сколько я ни старался, но так и не увидел возле костра ни одного человека.

Кто его разжег? Зачем?

Долго я стоял, глядя на костер, который нисколько не уменьшался и от которого не становилось теплее, – какой-то тревогой веяло от него…

В конце зимы (я уже учился на последнем курсе) воробьи в Иркутске несколько дней сходили с ума. Неистово чему-то радуясь, они облепили самые большие тополя на центральной улице и, не обращая внимания на собравшихся людей, орали что есть силы, толкались, падали… Наоравшись до одури, до опьянения, воробьиная орда по какому-то сигналу перелетала на соседний тополь, и галдеж продолжался с неослабевающей силой. Все звуки города потонули в воробьином восторге… Люди забыли о своих хлопотах, стояли посреди улицы и глазели на пернатых счастливцев, чем-то очень похожих на детвору, а точнее, на детский хор без дирижера. Голые тополя ожили и шумели воробьиными крыльями, как листьями…

Я пытался объяснить воробьиное веселье: ведь еще далеко до настоящего тепла, наверно, они радуются тому, что зима кончилась, что теперь-то ни один из них не замерзнет! Они напоминали: есть чему радоваться на земле! Хотелось дольше стоять возле тополей, запастись радостью, потому что воробьиный праздник повторится только через год, да и повторится ли – может, я окажусь в это время далеко от города, а может, в сутолоке дней пропущу воробьиный праздник… Восхищало еще вот что: воробьи собрались в центре города, где больше всего было людей, как будто показывали своим криком и толкотней: «Люди, смотрите: вас много и нас тоже много!..» Около «Гиганта» меня окликнула по имени быстро идущая, хорошо одетая женщина. Она остановилась первая, и ее лицо мне показалось знакомым.

Воробьи к этому времени двумя огромными стаями с шумом перелетели на задворки центральной улицы, как по команде, рассыпались кто куда, но в моих ушах все еще звучал воробьиный хор.

– Не узнаешь? – с каким-то сожалением проговорила женщина, всматриваясь в меня. Дрогнули полные, красивые, в меру подкрашенные губы, взгляд черных огромных блестящих глаз стал насмешливо-осуждающим.

Я растерянно смотрел на нее и, хоть убей, никак не мог вспомнить, кто она? Сверкнули драгоценными камнями золотые сережки, и на миг показалось, что все на ней – из золота: соболья шапка, воротник черного зимнего пальто и высокие замшевые сапоги.

– Я вас знаю, – все больше приходя в неловкость, бормотал я, – но только вылетело имя…

– Да, я сильно изменилась…

Меня поразило несоответствие между тем, как она была одета и как что-то кричало, сопротивлялось этому внутри нее, как это несоответствие прозвучало в ее голосе…

Я сделал вид, что узнал ее, но она уже потеряла ко мне всякий интерес и собралась бежать – и вдруг стала похожа на отчаянную девчонку, которая сделает еще одно резкое движение – и полетят на асфальт дорогие одежды и ненужные украшения.

– Где вы сейчас? – спросил я, хотя все еще не понимая, с кем говорю.

– Вы же спрашиваете просто так, – потускневшим, очень знакомым голосом ответила она.

– Как вам позвонить? – вдогонку спросил я.

– Вы же все равно не знаете,