Время женщин - Елена Семеновна Чижова

не объедешь… Палку свою взяла, Ворона Вороновича погоняет. А он и рад бы, да проволоки железные торчат. Тащит, тащит, а они за ноги цепляются… А ведьма ему кричит: «Взлетай!» Вот он крылья распустил. Летит, сверху смотрит: девочка уколотая спит. А вокруг пусто: все на тот свет ушли, и бабушки, и мама… Проснется, оглянется: одна она осталась. И нету у нее никого…

— Батюшки-светы, — бабушка Евдокия елку бросила, ко мне идет. — И чего это ты расплакалась? Кто ж тебя обидел? Полно, голубок, слезы лить. Болит пальчик-то? — Села, обнимает.

— Это она думает: наказали ее.

— Да кто ж тебя накажет? Посиди, — говорит, — тихонечко. Пальчик пройдет, станем елку наряжать.

Бабушка Евдокия пахнет сухо, сладко. Уткнешься — и не страшно. Ничего, что одна. Я к ним на тот свет приду. Поживу маленько и приду…

— Ну вот, — бабушка Евдокия говорит, — и высохли твои слезы. Слезай-ка с дивана, тапки надевай…

— Ох, — Гликерия озирается. — А на ноги что? У нее ж тапочки, да валенки, да ботики старые — на осень. А в театр туфельки надо — в валенках-то не пустят. У барыни моей, ох, и туфли были! Вышитые… Я и вышивала.

— Правда, — Евдокия задумалась. — Невестка в туфлях ходила. Тоже барыня… Бурки-то не наденет. В своем магазине брали — для партейных. Я ей: «Хорошо, — говорю, — живете. Будто особые. Видать, из другого места родились». А она мне: «Это, — мол, — за партейные заслуги». А я: «Ну-ну, гуляйте, пока воля ваша. Все, вишь, у вас особое. Кроме смерти». А она смеется: «Нам, — дескать, — смерть не ко времени… Ну ее к богу, эту вашу смерть»…

— Была б у меня колодочка, мигом бы сварганила, — Гликерия раздумывает, прикидывает. — Кожи только найти на подошву. Хоть бы какой кусочек».

— Во-во, — Евдокия опять недовольна. — Тебе волю дай — и станок ткацкий притащишь… Матери сказать надо. Пусть в магазине посмотрит. Мало ли, может, всем теперь продают…

— Гостиный, — Ариадна вступает, — большой. У отца магазин был. Бывало, покупатель чем-нибудь интересуется, а в магазине этого нету, так они на склад сходят, посмотрят. Склад тоже близко — прямо за Думой…

— Баловство все, — Евдокия как отрезала. — И в валенках посидит. В театре в вашем… Я-то про другое думаю: Антонина, ох, неспроста завела! Про платье-то про это. Как бы с кем не снюхалась… А то гляди…

— Ну и что такого? — Гликерия заступается. — Дело молодое — ниткой не зашьешь.

— Если что, пусть к мужу уходит, лишь бы Софья с нами осталась, — Ариадна шарик серебряный взяла.

— К мужу! — Евдокия головой крутит. — Это б еще полбеды… А в подоле принесет?

— Так объяснить надо. По умному сделает — ничего и не будет, — Гликерия корзиночку отложила, за птичку взялась.

— Ты-то откуда знаешь?

— Так чего? Дело ведь нехитрое. Мне Соломон Захарыч все разъяснил.

— Ну?! — Евдокия руками всплеснула. — Давай-ка и нам разъясни.

Шепчутся, шепчутся. Ничего не разобрать.

— Да-а… Ну ты, Гликерия, и шлюха…

— А ты у нас, — бабушка Гликерия закраснелась, — жизнь прожила, а все гляжу — девка.

— Девка — не девка, а себя соблюдала. Родила, сколько бог послал.

— А я вот, может, и радуюсь, что нету у меня детей. Чего на смерть рожать?

— Дура ты! — Евдокия аж притопнула. — Баба-то бездетная — пустоцвет.

— Ничего, — платок с головы сняла, волосы пригладила. — Господь, Он ведь все видит: внучку послал на старость. Правда, — оборачивается, — Софьюшка?

Правда. Как в сказке про Снегурочку… Она еще в небо улетела, когда с детьми чужими играла. Они в лесу собираются, песни свои поют. Про кораблик, про синие ночи. По радио всегда передают. А в яме костер горит, жар подымается. Снегурочка тоже сперва боялась: не буду, думает, прыгать. А пионеры кричат: прыгай, прыгай! Она и прыгнула…

Евдокия стул подолом обмела.

— Может, — говорит, — и твоя правда. Рожаем, а не знаем, как им потом пропадать…

За стол села, бумажки перекладывает. И монеток целая горка. Которые помельче — серебряные, а другие, побольше — рыжие. Это такая пенсия. Почтальонка приносит. Сама большая, ноги у нее толстые, и сумка через плечо. Приходит и сразу в комнату. Везде наследит, а бабушки ее не ругают.

Евдокия сидит, прикидывает:

— Не привыкну к новым-то деньгам. Обещались, будто не потеряем. А теперь гляжу: раньше рублей пятнадцать за елку платили, а этот год — два. Если старыми, вроде пять рублей переплачиваем. Вот я и думаю: то ли я дура непонятная, то ли они шибко умные — мимо рта не пронесут…

— Хлебушек-то ничего, — Гликерия вступается, — слава богу, не вырос. Как был рубль сорок, так и есть. Четырнадцать копеек по новому.

— Ну поглядим еще, — кошелек закрывает, — как оно дальше пойдет.

* * *

Молоко в перерыв выдали. Бутылку взяла и — в раздевалку. Как раз мимо гальваники. Заглянула, будто бы случайно. Вспомнила его: невзрачный такой. Тоже меня заметил. «Ну и ладно, — думаю, — мне-то чего… Заглянула и заглянула: за погляд денег не берут»…

Молоко в сумку спрятала. Сегодня можно, Федосьевна на проходной. Она баба хорошая: по сумкам у нас не шарит. Другие чуть не ощупывают. Выносить-то нельзя. Сами, велят, пейте. Кто бездетные или замужние — сами и пьют. Раньше тоже пила, а последнее время воротит. Прямо тошнит от этого молока…

За проходную вышла, гляжу: догоняет. «Как, — спрашивает, — дела?» — «Дела, — говорю, — все при мне — сами собой не переделаются». — «А чего ж неприветная такая, раз дела твои при тебе?» — «Да устала чего-то, — отвечаю. — После смены, так прямо сил никаких». — «Так, — смеется, — значит, отдохнуть пора. В кино-то любишь ходить?» — «В кино, — говорю, — я уж находилась». А сама думаю: на всю жизнь.

«Зря ты, — пеняет, — Антонина. Я к тебе не как-нибудь, по-хорошему». — «Ну, — говорю, — прощай покуда. Мне в Гостиный».

На троллейбус села, а в окошко гляжу: вон он стоит. Рукой мне машет. Не то чтобы, думаю, невзрачный: улыбнется — вроде и ничего себе.

По Невскому еду, а сама все думаю: уж покупать, так чего поярче. Или, может, цветами… Вон Надька Казанкина летомто явилась — цветы крупные, оранжевые. Рукой проведешь: чистый шелк. Штапель, еще хвастала. И по подолу — кайма. Господи, вспомнила, мне же одинаковой наказали: Гликерия в цветах не наденет.

Штапель, конечно, дороже. Надьку сегодня видела, да постеснялась спросить. Совсем на смех подымет: бабе под тридцать, а туда же — в штапели наряжаться. Потом-то отговорюсь как-нибудь: мать, совру, подарила. Не откажешься от материна подарка.

Да вон же он висит!