Время женщин - Елена Семеновна Чижова

Гляжу, женщина нарядная, с продавщицей разговаривают:

— Если на платье, тогда, конечно, «Аврору». Лучше ничего нету — чистая шерсть. Дорого, но и сносу не будет. Сто лет проносите, а все как новое. На платья ее, на юбки берут, мужчинам на костюмы.

Мимо прошла, на цену глянула — аж в глазах потемнело: двадцать шесть рублей. Неужто, думаю, новыми?

А женщина нарядная кивает:

— Пожалуй, темно-зеленой возьму. Два с половиной метра.

Продавщица улыбается, будто себе на платье выбрала. Принесла, пустила по прилавку. Материя-то огнем горит, светится прямо. Ну и пусть, думаю… А я штапеля куплю.

— Все, — ко мне повернулась, — вывешено. — Плечиком пожала: — Выбирайте. Вам, — оглядела меня, — нарядное или на каждый день?

«Нарядное, — думаю, — нарядное».

— Нет, — отвечаю, — на каждый день.

Приблизилась, а штапель этот: три двадцать. «И пусть, — не решаюсь пока. — Гликерии не стану признаваться, а разницу сама доложу». Стою — глаза разбегаются: вроде все нарядные.

— Мне, — указываю, — на два платья режьте. Вон в этот цветочек.

Домой вернулась.

— Ну, — Гликерия торопит, — разворачивай.

Развернула, по кровати раскинула: цветочки меленькие, маки. Пестрят по синему полю. Гликерия как увидела — за сердце взялась:

— Ох, — вздыхает, — красота неописуемая — хоть сейчас помирай. Завтра же, — обещает, — начну. Мерки только снимем. А ты вот чего…

— Чего, — удивилась, — пуговиц, что ли, купить?

— Нет, — головой качает, — есть у меня пуговицы. Завтра машинку достану, мигом сошью.

— Может, — засомневалась, — нехорошо одинаковые… Вроде как из детского дома.

— Батюшки, — на меня машет. — Да неужто я носить стану? Это ты носи.

— Зачем же шить, если носить не будете?

— А как же, — говорит, — в старье? В старье, небось, не предстанешь. Вот сошью, в шкафчик к себе запрячу. Пусть пока полежит. У меня уж все приготовлено: и подушечка, и подзор.

«Господи, — думаю, — как же я платье это надену? Молчала бы уж лучше… А то будто и мне — в гроб. Знать бы, разной материи купила. Ох, — вспомнила. — Она ж и передничек собиралась, Сюзанночке, из лоскутков. Ну уж нет! Я-то еще ладно, а ребенка — не дам. Сошьет — на помойку выкину или — еще лучше — спалю. Будто и не было. Нечего ей ходить в гробовом».

— Я ведь чего хотела… — стоит, не уходит. — Жизнь наша, она ведь по-всякому складывается. Пока молодая. Мало ли, кто-нибудь понравится или ты ему. В жизни всяко бывает, а головы не теряй. Одну, бог даст, мы уж вырастим, а более не в силах. Вот и слушай: мало ли, до чего у вас дойдет, а ты уксусу загодя купи или аспирину. В воде раствори. Возьми клочок ваты — ниткой перемотай да в воду эту и окуни. Вату-то заранее пихнешь, а нитка длинная — наружу высовывается. Вот кончится у вас, а ты помни: минутку-другую подожди да и вытягивай наружу. Поняла ли? — спрашивает.

Я глаза опустила. Киваю: «Поняла».

Стою, а сама думаю: «Батюшки, стыд-то какой… Кто ж это все выдумывает? Неужто и другие пользуются? Нет, — думаю, — не может этого быть…»

На кухню вышла, а самой глаз не поднять.

— Вы, — говорю, — молоко-то перелейте.

Сюзанночка за столом сидит, сырок свой разворачивает. Любит эти — творожные.

Евдокия обернулась:

— Возня с этими бутылками. И страху натерпишься, пока через проходную-то. Взяла бы хоть, что ли, грелку. Пробкой закрутила, пихнула под платье — и иди свободно. В блокаду вон, рассказывали, одна на хлебзаводе работала, так теста под груди налепит и идет. Охрана по бокам прохлопает, а под грудь не догадывались. Обоих детей спасла.

— Так, — сомневаюсь, — резиной завоняется, разве станете пить?

— Ничего, — рукой машет, — не баре. Прокипятим, и выдохнется. На кашу-то и сгодится, а ребенку магазинного купишь.

* * *

Баня далеко, на Фонарном переулке. Зимой лед, сугробы страшенные — старухам не дойти… Так-то ничего: и раковина тут, и плита. Газом прогреем, на плите ведра кипят. Снизу бадейка с холодной. Грязную в раковину сливаю, тоже удобно. А в бане устаю. Пока всех перемоешь — ни жива ни мертва сделаешься. Дома всяко лучше…

Ведра греться поставила.

— Готовьтесь, — говорю. — А я постельное поменяю.

Раз в две недели меняем — не настираешься чаще.

Гликерия пошла, посмотрела:

— Пододеяльник вроде не грязный. Ты наволочку мне только смени да простынь.

Стелить стала, прямо как ожгло. Разговор-то она завела… Неужто прознали бабки? Нет же ничего…

Бабушка Евдокия зовет:

— Иди, голубок, голову расчешем, а то после бани высохнут — одни колтуны. В воскресенье-то в театр — не забыла.

Бабушка Ариадна отвечает:

— Конечно, помнит. Про принцессу Аврору. Поваренок помнишь какой! Так и заснул у плиты…

Мама чистое белье несет:

— Принцесса… А я и не поняла сперва: в Гостином шерсть продают — тоже «Аврора». Прямо, говорят, сносу нет. На сто лет обещают…

Грязное белье собрала, ушла.

Бабушка Евдокия гребенку отложила — прядки разбирает.

— Ишь, — ворчит, — на сто лет, значит… На век цельный рассчитывают. Ладно, поглядим… Царское-то разворуют, а дальше чего делать?.. Ну, что вертишься? Смирно стой, не вертись!

В кухне жара — белый пар от ведер. Конфорки горят. Лампа под потолком желтая — еле видно. Качается на шнуре. По потолку тени, как крылья. Окна темные, потные, змейки по стеклам.

— Ну давай, — мама ковшик взяла, воду в ведре шевелит. Плеснула на плиту — она и шипит, как змея… — Вперед голову над тазом. Ох, — жалуется, — волосы какие густые — в одной воде не промыть. Вырастешь, гляди, береги — отхватитьто недолго. Вон девки у нас в цеху — все поотрезали, завивку модную навертели: перманент. Раз сделаешь, другой, а потом и полезут клочьями. В коротких-то ничего нету — ни памяти, ни силы. Раньше ведь как говорили: короткий волос — короткая память. А зачем тебе короткая? У тебя до-олгая будет…

Окатила, в корыто поставила, мочалкой мыльной трет.

Бабушка Евдокия заглядывает:

— Ох, и натопила! Ну, скоро у вас? Я уж все приготовила — одевать.

— А мы и заканчиваем… Разок ополоснемся — и будет с нас. Эх, с гуся вода, а с Сюзанночки худоба! — подхватила, на табуретку поставила. Полотенцем вытирает, дышит часто. — Вот вам девочка чистенькая — принимайте.

Ковшиком корыто вычерпала, ополоснула.

— Ну, решайтесь, которая первая.

Евдокия говорит:

— Одену, уложу — потом уж. Пусть Гликерия сперва.

Пришла, разделась. Худая, все ребра наружу. Над тазом склонилась, титьки тряпочками висят. Глядеть страшно, прямо как смерть. Сколько лет мою, а все не привыкну. Мать-то, покойница, жилистая была. Городские эти — будто выболевшие.

Голову подняла.

— Чего, — спрашивает, — смотришь? Сама