Товарищи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Золотою порою…　

Виктор шагнул к поющему, встряхнул его с силой за плечо:　

— Парень, закрой скворешню и послушай, как надо.　

Вокруг засмеялись. Виктор запел. Легко и плавно разлетелись слова блатной песни. Кто-то возмутился:　

— Безобразие, это же блатная песня…　

Сопронкин и еще несколько человек начали подтягивать Виктору невпопад.　

— Довольно! — крикнул Виталий Горобкин. — Прекратите!　

Но Виктор продолжал с каким-то злобным остервенением. И не окончил, осекся. В дверях стояла Люся, а сзади нее Маша Литовская, Волохов, Леня.　

Виктор так и застыл, полуоткрыв рот.　

Люся подошла к нему:　

— Неужели не стыдно петь эту гадость?　

Виктор поднял голову, и сердце его внезапно заколотилось: он увидел бесконечную голубизну ее глаз, таких близких и дорогих и вместе с тем далеких и недоступных. Да, да, недоступных! Если бы не было всего того, что с ним произошло, эти глаза смотрели бы иначе, они осветили бы всю его жизнь. А теперь…　

Люся, казалось, поняла все, о чем так мучительно сейчас думал Виктор, но пересилить своей неприязни к нему не могла. «Вот он какой? А я-то думала, что переменился…».　

— Вот и все! — только и вымолвил Виктор и расслабленно опустился на стул.　

— Что вы на него уставились: он же пьяный, как свинья, — нарушил тишину Сопронкин.　

Виктор выпрямился и, сжав кулаки, медленно двинулся на Сопронкина.　

— Гад! — бросил Виктор, поймал его за ворот пиджака и вытолкнул за дверь.　

В коридоре Сопронкин грохнулся коленями о пол и истошно завопил:　

— Я буду жаловаться, будьте свидетелями.　

А Виктор сунул кулаки в карманы и, твердо ступая, направился к выходу.　

Никто не последовал за ним. Люся проводила его окаменевшим взглядом, крепко прижимая сцепленные руки к груди, словно расставаясь с ним навсегда.　

В комнате Виктор сразу остыл и обмяк и, не зная, что делать дальше, быстро разделся и повалился на кровать, чтобы избежать объяснений с Леней и Волоховым. Минут через десять пришли ребята и молча улеглись спать. Но сон долго не приходил. Под Волоховым поскрипывала сетка, а Леня все перекатывался с боку на бок. Зарывшись лицом в наволочку, пахнущую мылом, Виктор замер. Но мысли его лихорадочно роились. Вся жизнь представлялась сотканной из невезенья и неудач. Он смутно представлял отца. Запомнились лишь его белозубая улыбка на черном от угольной пыли лице и лампа на груди, до которой невозможно было достать. Виктору не исполнилось еще и пяти лет, как грянула война. Они эвакуировались в маленький, но шумный городок на Волге. Мать получала пенсию за погибшего отца, работала в школе уборщицей и растила сына. «Мама, мама, — шептал Виктор в подушку, — чем я отплатил за труды твои!». Если бы она была жива, если бы… Он отдал бы ей все свои силы!.. Соседи рассказывали Виктору о безутешном горе ее.　

И вот он снова в Донбассе, чтобы идти дорогой отца. Первая попытка кончилась плачевно. Вместо горного техника он стал преступником. Не надо, не надо об этом…　

И долго лежал без мыслей, с тяжелым звоном в голове. Потом встал и, тихо ступая по подстилке босыми ногами, подошел к столу, налил из графина стакан воды и торопливо выпил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С утра Юрий Глебов «оседлал» телефоны, которых в кабинете было два: шахтный и городской.　

— Корней Корнеевич? Привет. Глебов. О хулиганстве в образцовом общежитии знаешь? Примешь меры? Как это неизвестно? Уголовный элемент будет разлагать мне молодежь, а ты — «неизвестно». А как же быть? Выселить? Правильно! Я тоже так думаю. Будь здоров.　

Юрий взял другую трубку.　

— Дорогуша, мне Синяева. Петр Сергеевич? Привет. Глебов. У меня «ЧП». Вчера вечером в образцовом тот самый, ваш Несветов… Что случилось? Сплошной кошмар. Этот Несветов в красном уголке пел блатные песни и пытался избить одного юношу. Кого? Я не помню фамилии, да это и неважно… Узнал я от дежурной по общежитию. Но дело можно поправить. Убрать из общежития Несветова… Не сделаете? Где был комсомол? Такие воспитанию не поддаются… Значит, не согласны? Хорошо. Вам Семен Львович подскажет. Будьте уверены!..　

Юрий швырнул трубку на рычаг аппарата. Затем снова было взялся за нее, но передумал. «Семен Львович по телефону не любит, надо идти к нему. Пусть прочтет очередную нотацию, и поделом — так проглядеть с этим Несветовым! В райкоме узнают, могут шею намылить… Нужно срочно выдворить его из образцового, и будет порядок…»　

Глебов вскочил и, не одеваясь, выбежал в коридор, а оттуда — на улицу, в здание напротив, где помещалось партийное бюро. Коротков, парторг шахты, был у себя в кабинете, что-то сосредоточенно писал.　

— Доброе утро, Семен Львович. У меня «ЧП»…　

Коротков оторвался от бумаги, поднял брови.　

Глебов сел к столу.　

— Помните, Семен Львович, наш разговор в комитете комсомола о Несветове? Так вот, этот парень отличился самым неблаговидным образом.　

Глебов подробно рассказал о вчерашнем случае в красном уголке, не упоминая однако о поведении Сопронкина, о котором ничего не знал сам.　

— В общем, скандал, — заключил Глебов. — Я не вижу иного выхода из создавшегося положения, кроме выселения этого уголовника из общежития. Звонил Синяеву. Тот и слушать не хочет об этом, я прошу, Семен Львович, подсказать Синяеву, что это нужно в интересах дела.　

— Горячишься ты, Юрий, спешишь… Ты факты проверил, беседовал с ребятами? Нет. Так что же ты паникуешь?　

— Но это точно, Семен Львович, так было.　

— А если точно, то надо установить, почему это случилось, почему комсомольцы стали слушать похабные песни; почему они не выставили хулигана; наконец, почему Несветов поступил так. Видишь, сколько «почему». А ты сразу, не разобравшись, принял решение.　

Глебов заерзал на стуле: «Так и знал, что разразится нравоучением».　

А Коротков, будто угадав его мысли, не торопясь продолжал.　

— Я знаю, что у меня длинно получается, но ты потерпи, а я буду покороче. Случай очень серьезный, и заняться им надо безотлагательно. Вникни во все детали. А потом проведем там же в красном уголке собрание молодежи и обсудим поведение Несветова.　

— Незачем нам, Семен Львович, обсуждать его, — прихлопывая кончиками пальцев по столу, убеждал парторга Глебов. — Я считаю так: пусть наш участковый составит протокол о мелком хулиганстве и этот Несветов получит суток пятнадцать…　

— Корнеев уже составил протокол…　

— И чудесно!　

— Но я попросил его, — продолжал прерванную фразу Коротков, — материал на Несветова не передавать в суд — сами разберемся.　

— Сами? — Глебов убрал руку с края стола и вздернул свой светлый чуб. — Признаться, так вопроса я не ставил… Есть ведь Указ о мелком