Товарищи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Несветова на собрании товарищеским судом. Он ни у кого не спрашивал, не старался выяснить правду, даже у Лени, слабо цепляясь за твердое правило о том, что слухам верить нельзя. Чем этот позор при народе, уж лучше дали бы ему 15 суток. — не попросить ли об этом Корнеева?　

— Ну и шагаешь же ты, Виктор, не угонюсь, — Леня догнал товарища, поймал его за рукав. — Брось　расстраиваться, все будет хорошо. На комитете решили не выселять, большинство было за тебя.　

— Не может быть! И Люся за меня?　

— Люся? Не совсем за… Но и не против.　

— Понятно, — прошептал Виктор и еще больше помрачнел.　

— Что же мы остановились, пошли, — сказал Леня. — Так и на наряд можно опоздать.　

Замолчали, поднимаясь по ступенькам в столовую. Уже сидя за столом, Виктор спросил:　

— А Сергей почему опаздывает?　

— Он не придет, — улыбнулся Леня. — Получил от родителей посылку — целый ящик сала, так что завтрак у него будет покрепче нашего.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вся обстановка напоминала суд.　

За столом, накрытым зеленой скатертью, заседали трое, а перед ними, ссутулясь, стоял рослый парень в заношенном кургузом пиджачке, не зная, куда девать ему свои вдруг ставшие лишними руки. В спину парню с любопытством смотрели люди — публика. Был здесь и человек в милицейской форме.　

И все-таки это был не суд.　

Трое за столом составляли президиум рабочего собрания. Глебов в центре, и это означало, что он избран председателем, а по сторонам его: слева — горный мастер Евсеев, справа — худенькая девушка с длинными косами. Высокий парень был не кто иной, как Виктор Несветов, дело которого здесь разбиралось. Человек в милицейской форме держал себя не как в суде — он сидел в публике, без головного убора и без оружия. Это был участковый уполномоченный Корнеев. Что касается публики, то она выглядела особенно: одни молодые розовые лица. Впрочем, нет. В первом ряду кто-то седой как лунь, будто для сравнения. Он обернулся назад и с кем-то оживленно разговорился. Но председатель не дремлет: дзинь-дзинь. Седой человек прервал разговор и оказалось, что это парторг шахты Семен Львович Коротков.　

Орленко доложил кратко. Может быть потому, что разговор о Несветове уже состоялся на комитете комсомола.　

— Эти хулиганские выходки нарушили культурный отдых молодежи, — гневно закончил он свою речь.　

— О каком отдыхе ты говоришь? — послышалось из зала.　

— Кто и когда его устраивал?　

Глебов вздернул светлый чуб, недовольно предупредил:　

— Прошу, товарищи, соблюдать порядок: это же собрание, а не базар…　

Орленко без надобности взмахнул длинными руками и уставился на председателя, растерянно моргая ресницами: «Отвечать или не надо?».　

Кто-то настойчиво потребовал:　

— Пусть ответит на вопрос!　

Орленко опять взмахнул руками.　

— Странный вопрос, отдыхал кто как мог… — начал он.　

Опять кто-то перебил его:　

— Вот именно, кто как мог.　

— Я, может, оговорился, — продолжал Орленко. — Уточняю, как кому нравилось, кто играл в шашки, кто читал газеты…　

Присутствующие задвигались, заговорили наперебой:　

— Вот именно, саморазвлекались!　

— И так каждый день!　

— Жевали пережеванное, прошлогодние журналы.　

Глебов встал, терпеливо ожидая, когда утихнет шум.　

— Я не понимаю, почему такая неорганизованность? У нас обсуждается серьезный вопрос: хулиганский поступок Несветова, так сказать, вылазка вредного элемента, направленная на разложение коллектива, а мы шумим.　

— У меня, товарищ Глебов, вопросик, разрешите? — приподнялся Лена.　

— Ну давайте.　

— О каком элементе и из какой таблицы идет речь?　

— Ваши остроты в данном случае неуместны, — недружелюбно ответил Глебов. — Этот элемент из вашей комнаты, товарищ Сокол.　

— Односторонняя информация, — раздался резкий уверенный голос. Виталий Горобкин встал и, прижимая руки к груди, обтянутой военной гимнастеркой, сказал: — Я был в красном уголке, когда случилось это дело.　

— Товарищ председатель, дайте же слово Несветову, — громко крикнул кто-то, прервав Горобкина.　

Глебов недовольно глянул в сторону Горобкина:　

— Вы садитесь, товарищ Горобкин, — сказал он. — Пусть собрание послушает объяснение Несветова.　

Виктор с трудом поднял голову, какая-то тяжесть прижимала его к сиденью стула, и он не двигался.　

— Мы ждем вас, Несветов, — обратился к нему Глебов. — Встаньте и расскажите о том, как все получилось.　

Виктор качнулся вперед, словно пробуя свои силы, и медленно, еле заметно пошатываясь, поднялся, как поднимаются с тяжким грузом на плечах. Он несколько мгновений стоял, ничего не видя, кроме какого-то красного пятна позади президиума; оно, это пятно, то приближалось, и тогда он различал круг в центре диаграммы, то расплывалось, как клякса. Виктор вытянул руки по швам и коснулся спинки стула — опора нашлась, и он уцепился за нее. Он ни на кого не глядел, но почему-то видел, как Евсеев кивал головой. «Не ожидал, не ожидал, — будто слышал его голос. — Выходит, зря я тебя на наряде-то хвалил…»　

Виктор чувствовал, что все смотрят только на него, и лицо его пылало, как круг на диаграмме.　

— Мы ждем вас, Несветов, — услышал он голос Глебова.　

— Товарищи, — тихо произнес Виктор. — Товарищи! — сказал он громче. — Я виноват перед вами. Мне на шахте работу дали, устроили в лучшее общежитие, а я… — он замолчал, судорожно сжимая спинку стула.　

— Что же бы?　

— Я бессовестно поступил, — раздельно произнес Виктор и посмотрел на Евсеева, но тот опустил глаза. «И ему стыдно за меня».　

— Еще что вы сделали?　

— Толкнул в шею своего напарника, Сопронкина толкнул…　

— Ему по зубам надо было съездить, — прогудело из зала.　

— Я попрошу, — поднялся Глебов. — Это же собрание… Вопросы к Несветову будут?　

— Дозвольте мне, — попросил разрешения Евсеев, поднимая правую руку. — Скажи ты нам, Витька Несветов, по какому такому случаю ты напился?　

Виктор ждал этого вопроса и боялся его. Вчера его встретил Носик и попросил, чтобы он не говорил на собрании, с кем пил. Виктор обещал, что не скажет.　

— С получки, по обычаю…　

Евсеев, как в нарядной, царапнул себя пальцами за грудь, но натолкнулся на галстук и, отдернув руку, промолвил:　

— Нехороший это обычай, буржуазный.　

Вдруг в задних рядах приподнялся Сопронкин и ехидно бросил:　

— Пусть скажет, с кем он пил?　

Если бы об этом спросил Евсеев, Виктор, наверное, не сдержал бы свое слово. Но сделать это ради Сопронкина? Никогда.　

— Сам.　

— Брешет он, товарищи!　

— А ты знаешь — с кем?　

— Не меня ж спрашивают, — и Сопронкин скрылся за спинами.　

— Товарищи, — сказал Виктор и замолчал, пораженный отчетливым сознанием того, что он ничего не может утаить, что никакие обещания здесь не имеют силы. — Товарищи, — повторил он, вслушиваясь в это, как ему сейчас представлялось, необычное и　волнующее слово. — Я только что сказал неправду… Пили мы с Носиком…　

— Ого! — громко воскликнул председатель собрания и быстро принялся что-то записывать в свой